Мухину я позвонил ещё до сна. Метроном, говорю, идёт в ночь на двадцать пятое декабря. Про цену ни слова, цену у меня даёт зал. Мухин ответил «буду» так, что в трубке задребезжало.
Метроном стоял, где я его оставил утром, под лампой, на верхней Аглаиной квитанции по третьей квартире. На полке лотов в подсобке, рядом с Аглаиной кадкой, лежала кофемолка в кухонном полотенце, при ней Ларисина квитанция и лист. Кофемолку Ветров сдал днём, обычным порядком, а лист написал своей рукой, при Ларисе. Лотов магазина Лариса на эту ночь не дала, и полка без них выглядела голой, как гардероб после спектакля.
Ксения пришла в одиннадцать, минута в минуту, и привела троих своих ребят. Камин был отрядный. До тепловизора отряду не хватало двадцати пяти тысяч рублей, а в девять утра у Ксении начиналась смена, так что спать этой ночью ей было некогда.
— Того, кого в понедельник искали, нашли, — сказала она с порога, раньше, чем поздоровалась. — Живого.
— Живого! Вот это новость, — ответил я. В понедельник её звонок оборвался на слове «поиск», и чем кончилось, я до этой минуты не знал.
— А сын хозяина сказал: отдайте поисковикам, — добавила Ксения, кивнув на камин.
Список она подала мне на листке из отрядного журнала, три фамилии ровным почерком диспетчера. У витрины я назвал стеклу Ксению, а следом по списку троих её ребят. Все четверо шли в зал моими гостями. Камин-то сам не ходит.
Жека привёз деда Грачёва в двадцать минут двенадцатого и, придерживая ему дверь, доложил с порога:
— Слышь, приёмщик, по Эльмашу трут, к тебе ночью с ножом лазили. А ты ему самовар латунью обозвал.
— Пусть трут, — ответил я. — Чем дешевле самовар по слухам, тем спокойнее ему стоять.
Грачёв прошёл мимо витрины, не задерживаясь, кивнул мне и сел на табурет у кассы, пристроив на коленях пустую хозяйственную сумку. Жека остался у двери, привалившись к косяку.
Ветров пришёл последним, в половине двенадцатого, с пустыми руками, встал на картонку под табличкой «Ноги вытирать» и дальше не пошёл. О делах он в чужом зале не говорит. Но порог для него ещё улица.
— Добрый вечер, Беляев. Лист вы, полагаю, видели, — начал он. — Покупателя, с вашего позволения, я назову сам.
— Ваше слово, — ответил я.
— Отвезти кофемолку я, разумеется, мог бы и без вашего зала, — продолжил Ветров, глядя поверх кассы на тёмную улицу. — Но из моих рук это вышло бы подачкой, а в том доме подачек не берут, и, признаться, правильно делают. Вещь, купленную на торгах за свои деньги, там возьмут. А зал, который в ноябре столько говорил о моей фамилии и этой кофемолке, пусть услышит, кому и за сколько я её отдаю. Сама покупательница в зал не придёт. Кто примет вещь за неё, решите вы, я при зале одобрю.