— Совет решил, что комиссия — десятая часть с продажи, одна для всех, — сообщил я. — Пятнадцать процентов не прошли, говорю как есть. Но если вещь сдали через твою дверь, тебе с этой комиссии пятая часть. Продали лот за десять тысяч — комиссия тысяча, из неё тебе двести.
Пока Лариса дописывала в тетрадку ночной остаток, я всё прикидывал, с чего она начнёт. Голову от тетрадки она подняла не раньше, чем вывела последнюю цифру.
— А против десятой кто был? — спросила она.
— Никто, — ответил я. — Ромыч сказал, что с десятой сдаст что-нибудь и сыну на цирк хватит, а с пятнадцати он ещё подумает.
— Против цирка я не пойду, — проворчала Лариса.
— Тогда второе. — Я кивнул на дверь. — Лоты понесут через твою дверь. Давай днём их будешь принимать ты, а я ночью на смене сам сверю вещи с квитанциями и подготовлю к торгам.
— Приму, — согласилась Лариса. — Только лоты пойдут на отдельную полку в подсобке, в опись магазина я их писать не буду. И квитанция на моём бланке.
— Договорились, — ответил я. — И ещё просьба. Записывай, откуда пришёл человек и кто его к нам направил. Наши рассказывают про торги своим, вот я и хочу знать, от кого люди про нас узнают.
Просьбу мою Лариса приняла всерьёз, во всяком случае третью графу в тетрадке прочертила по линейке. Рядом с «Пришли» и «Ушли» встало аккуратное «Откуда».
И первой эту графу заполнила женщина, которая вообще ничего сдавать не собиралась. Вошла она в десять минут десятого, с мороза, в пуховом платке поверх шапки и с клеёнчатой хозяйственной сумкой, и сразу прижалась к батарее боком.
— Можно я погреюсь? — попросила женщина. — К сыну приехала, с Елизавета, с другого конца города, а он на работе. Ключ-то у него, а я на остановке чуть не примёрзла.
Плашку у неё в сумке я разглядел сквозь клеёнку. Яркую, только утонувшую в вате и газетах, которыми там всё было переложено. Любопытство меня, конечно, разбирало, только не читать же её, уткнувшись носом в чужую сумку, пока человек греется у батареи.
Глаза мои нет-нет да и возвращались к сумке, женщина это заметила и смутилась.
— Игрушки ёлочные, мамины, — призналась она. — Сыну везла, а он говорит, у них пластик, не бьётся. Вы такое покупаете?
— Покупаем, — подтвердил я. — Можно поставить на торги в ночь на пятое декабря, тогда деньги в субботу, хоть на карту. А можно продать магазину сейчас. Сразу, но меньше.
— Мне бы сегодня отделаться, — вздохнула она. — Через весь город я это стекло обратно не повезу.
Она выставила коробку на прилавок, и Лариса приподняла верхний слой ваты. Там лежали шишки, сосульки, домик с заснеженной крышей и сова на прищепке, всё пятидесятых годов, с той облезлой серебрянкой, по которой их узнаёшь на любой барахолке. Раскладывать мамины игрушки по прилавку поштучно, да ещё у дочери на глазах, мне показалось не по-людски, и Лариса оценила коробку целиком.