— Нашёл-то Беляев! — гаркнул Лузгин на весь зал, как через рыночный ряд.
Хранительница даже головы не повернула, потому что Лузгин был членом Дома, а не гостем. А строка над помостом от его крика не погасла. Снять её мог только ответ продавца.
Возражать Лузгину никто не стал. Даже Мухин, который этой ночью первым откликался на всё подряд, смотрел на Гладких и молчал. Так что фамилию мою зал всё-таки услышал, только от Лузгина. Но крик перекупщика — не признание, и Гладких понимал это не хуже меня. Своими устами он меня не назвал, а значит, завтра в городе ему будут верить, как верили вчера. Вот за что он отдал год. Отыграть его «Ладья», конечно, попробует. Пускай пробует, обыграю и в следующем ноябре.
И я сказал Гладких негромко, но так, чтобы слышал зал:
— Так и не назвали, Станислав Игоревич. Хотя «Ладье» дешевле было назвать.
Гладких не ответил. Он вернул рабочий молоток Надежде Аркадьевне, убрал часы под левый лацкан и спустился.
Лагутин у колонны всё не сходил с того самого шага к помосту, будто ещё на что-то надеялся, и обратно к одиночкам отступил не сразу. Часы ему так и не достались, и над его рукой ничего не повисло.
* * *
Надежда Аркадьевна вернулась к кафедре и закрыла ночь одним ударом рабочего молотка.
Табло гасло снизу вверх. Первой ушла «Ладья» со своим нулём, за ней остальные, строка за строкой, а нашу, «Дом быта (Беляев)», я успел перечитать ещё разок, пока не потухла и она. Вместе с табло пропала и строка вопроса над помостом. Стена справа стала просто тёмной стеной, и быть ей такой до следующего ноября.
Небольшим отдельным ключом Хранительница отперла стеклянный футляр над кафедрой, вынула Молоток и повернулась к нашему столу.
— Дом быта, — позвала она.
Я поднялся на помост, и она вложила Молоток мне в руку, рукоятью вперёд. Деревянный, с латунным ободком, с виду ничем не лучше того, которым она только что била. В ладонь он лёг плотно, ободок холодил пальцы, а дерево было гладкое и сухое.
Его плашка повисла над помостом, на весь зал:
Предмет: Молоток.
Свойства предмета
Что делает: открывает торги у дверей Дома держателя в ночи, когда Аукциона в городе нет.
Зарок: на своих торгах не закрывай лот молотком, если знаешь, что в его листе неправда. Закроешь — уснёт до ноября.
Держит: Дом быта (Беляев). До последнего удара тридцатой ночи будущего года.
Сколько я ходил в этот зал, над футляром не висело ничего, ни одной строки, даже бледной. Молотку просто не хватало держателя.
Молоток был наш! Целый год, пока Аукцион где-то в другом городе, я буду открывать свои торги у дверей нашего Дома. И в строке «Держит» стоит моя фамилия, а вписал её Аукцион, не Гладких. Прятать радость я не стал и, стоя на помосте, коротко засмеялся вслух.