Вопрос задал: Беляев.
Выходит, первым мою фамилию рядом с этими часами написал Аукцион, а вовсе не Гладких.
— Подпись мастера нашли при вскрытии, в моём отделе, — ответил Гладких залу, с той же приятной улыбкой, с какой читал лист. — Заключение подписал я, как заведующий.
По столам прошло шевеление, у ближних закивали. Зал принял это за ответ. Правда от первого до последнего слова, и минут над часами не прибавилось.
Ловко вывернулся, ничего не скажешь.
— Где нашли, я помню, Станислав Игоревич, — поправил я. — Я спрашивал, кто.
Только правду мимо вопроса Аукцион за ответ не засчитал, и строка «Вопрос задал: Беляев» как висела над помостом, так и висела. Те, кто кивал, подняли на неё глаза и кивать перестали.
— Вопрос о лоте. Кто нашёл подпись под циферблатом? — повторила Надежда Аркадьевна, будто объявляла очередной лот.
Теперь Гладких с ответом не спешил. Он закрыл крышку часов, и в тишине щелчок долетел до самой галереи. Суетиться он не стал и даже на Кирилла не оглянулся. Стоял с часами в руке и выбирал, с виду спокойный, только большой палец прижимал крышку так, что побелел.
— На этот вопрос, Надежда Аркадьевна, я отвечать не буду, — сказал Гладких Хранительнице, а не мне.
— Это ваш ответ? — уточнила Надежда Аркадьевна.
— Мой, — подтвердил Гладких.
Глядя на часы у него в руке, я всё-таки ждал, сдвинется строка над ними или нет. Она висела всё та же:
Отстают: 48 минут.
Сверху ни минуты. Гладких и тут обошёлся без вранья, просто отказался, и улыбаться залу на этот раз не стал.
Хранительница подняла от Книги голову.
— Дом «Ладья» отказался отвечать на вопрос о своём лоте, — объявила она. — Это обман зала. Лот не продан. Дом «Ладья» лишается всех очков, набранных за год.
Строка над помостом дописалась:
Передача не состоялась. Вопрос задал: Беляев. Ответа нет.
Табло на стене справа перестроилось:
Дом быта (Беляев) — 3 765
Ветров — 2 652
В самом низу, под всеми строками, повисло:
Ладья (Гладких) — 0
Гул прокатился по столам, головы повернулись к стене. Двое седых из «Квадрата» даже встали, чтобы получше разглядеть нижнюю строку.
— Ноль, — прочла вслух за нашим столом Валентина Петровна Горохова и поправила брошку на праздничной кофте. — Целый год — и ноль.
Гул стих, и строку над помостом все читали молча.
А мне хотелось влезть на наш стол и сплясать. Но я остался стоять, где стоял. Последнего удара ночи ещё не было, а до него в этом зале не пляшут.
Лузгин, член Дома с двадцать пятой ночи, сидел с краю нашего стола, и широкие руки с ободранными костяшками лежали у него на сукне. Утром после той ночи я сам сказал ему, что эти часы вскрывал я и подпись мастера под циферблатом нашёл тоже я. Теперь он хлопнул по сукну ладонью.