Зубарева стукнула палочкой в пол, раз и ещё раз, и наши за столом захлопали, сперва вразнобой, а там и дружно. Кирилл у стола «Ладьи» времени даром не терял, раскрыл папку и переписывал зарок Молотка от руки, сверяясь с плашкой. Гладких рядом с ним глаз на плашку не поднимал. А Ветров в первом ряду на погасшую стену и внимания не обращал, он смотрел на Молоток у меня в руке.
После удара гостям можно говорить вполголоса. Мама и Нина спустились с галереи к нашему столу, из первого ряда подошли Кузя, Сорокина и Пестов. Я сошёл к ним с Молотком в левой руке, и плашка ушла следом.
Гладких пересёк зал сам, оставив Кирилла у своего стола.
— Год я отдал вашему Дому, а имя оставил себе. — Злости я в Гладких не услышал, хоть и прислушивался. — Посмотрим, Максим, что тяжелее носить.
— Имя тоже при мне, Станислав Игоревич. — Молоток я приподнял самую малость, но с расчётом, чтобы плашка повисла между нами и строка «Держит: Дом быта (Беляев)» пришлась Гладких как раз на уровень глаз. — Вон, в скобках.
Гладких прочёл строку и промолчал.
Я отступил на шаг, как мы с Ниной и договаривались, и она встала перед ним.
— Станислав Игоревич, у «з» в подписи светлое пятно, лак там смыт спиртом, — начала Нина коротко. — Откуда оно?
Часы снова лежали у него под лацканом.
— Спирт был не мой, — ответил Гладких тихо, ей одной.
Я стоял в шаге и слышал всё, но Гладких это, похоже, не смущало.
— Понятно, — отозвалась Нина.
Таким голосом она, наверное, говорит над вскрытыми часами, когда видит, отчего они встали.
Гладких кивнул ей и пошёл через зал к двери своего Дома. Кирилл с папкой двинулся следом.
Лагутин подошёл ко мне сам, такой же тихий, каким весь вечер стоял у колонны.
— Я эти часы пять лет ждал. С той телепередачи, — проговорил он.
Говорил он мне, а смотрел мимо, на Гладких, уходившего к своей двери с часами под лацканом. Лагутин ведь и в ту ночь был в зале, когда я пообещал, что Гладких сам назовёт меня при всех, а сегодня видел, как тот отдал год, лишь бы не назвать. Договорив, он протянул мне руку. Я пожал её свободной правой, потому что Молоток был у меня в левой, и Лагутин вернулся к одиночкам.
Мама ждала у нашего стола в синей кофте, с сумкой на сгибе локтя, будто зашла сюда по пути с рынка.
— Поглядела, — сообщила мама.
Длиннее похвалы я от неё при посторонних не слыхал. Я забрал у неё сумку, и мама отдала её без спора. А это, если кто не знает мою маму, тоже похвала.
Надежда Аркадьевна у Книги на краю помоста провела пальцем по трём нашим записям и придвинула мне деньги за сундук, гармонь и «Феликса». Выпускать Молоток из рук не хотелось, но деньги одной рукой не пересчитаешь, и я положил его рядом с Книгой, а плашка перебралась туда вместе с ним. Пестов и Кузя получили свои доли тут же, у помоста, а деду Грачёву я отнёс его долю к нашему столу. Дед убрал деньги в карман на пуговице, где всю ночь пролежала квитанция, и застегнул его.