Лариса на всякий случай проверила, не свисает ли на самовар хоть один проводок, но придраться было не к чему.
Я слез и снял с полки за прилавком утюг. Он так и спал под бледной плашкой, и перечитывать её мне было незачем. «Найду кому», — пообещал я, когда ставил его на эту полку. Вот сегодня и найду. Утюг я отнёс на край стола, где вечером будет буфет.
В канун Лариса закрыла раньше обычного, в половине шестого. Пересчитала кассу, сняла со стойки квитанцию на кульман, чертёжный стол, который ночью пойдёт под Молоток лотом магазина, подержала её в руке и положила обратно. Надела пальто, взялась за ручку двери и сказала, не оборачиваясь:
— Запиши меня гостьей.
Словами я отвечать не стал. Листок с гостями ночи лежал у кассы, мама стояла там первой строкой, и под её именем я вписал Ларисино. Лариса постояла в дверях, обернулась, разглядела через прилавок новую строку под маминой и вышла в снег. В зале за этой витриной Лариса ещё не бывала ни разу, и я понимал, чего ей стоили эти три слова.
До десяти я таскал от мамы противни.
* * *
К половине одиннадцатого столы в магазине стояли сдвинутые, противни под полотенцами, а над ними к стене Лариса прислонила свою картонку «ДАРОМ. ПО ОДНОМУ В РУКИ». «Амфибия» в тот вечер толкалась у меня на запястье чаще, чем я успевал дойти до двери, но встречать я всё равно выходил сам, сколько поспевал, а свой пирог съел на ходу, между крыльцом и буфетом. Пришла и «Ладья». Гладких поздравил Ларису с наступающим, Кирилл кивнул, а к буфету ни тот, ни другой не подошёл.
Лузгин, отряхнув шерстяную шапку, первым делом прочёл картонку.
— А мне что? — спросил он.
— Один, — ответила Лариса.
— Так даром же! Даром не считают, — возмутился Лузгин.
— Даром считают по одному, — отрезала Лариса.
Пока они спорили, мама у неё за спиной сложила Лузгину на тарелку пять пирогов.
— Он худой, — объяснила мама, когда Лариса обернулась.
Картонку Лариса переписывать не стала.
Ксения пришла с банкой, которую закатывала ещё её бабушка, и поставила на край буфета.
— Это потом, — предупредила она. — Одна открывать боюсь. Утром, вместе.
— Тогда тем более потом, — решила мама и отодвинула банку подальше от пирогов.
В половине двенадцатого часы толкнулись, и на крыльце я принял у Аглаи ящик мандаринов.
— Бригада не доела, — объяснила она и поздоровалась со мной, а через порог и с мамой у буфета: — Доброй ночи, Беляев. С наступающим вас.
Ящик я поставил на прилавок, а Аглая прошла к кассе. Лариса, не спрашивая, вынула из-под лотка конверт с фамилией Брусницыной, и Аглая пересчитала деньги вслух, не садясь: