— Отдайте вашим. — Он махнул рукой. — Отец помер, я у деда один, мне и решать. А гараж у меня в октябре обнесли подчистую. Нет инструмента, и не надо уже.
— Отказ пишут по паспорту, под подпись в книге у Валентины Петровны, а она тут рядом, — сказал я. — Без вас инструмент так и пролежит в подвале. Дед ваш был модельщик, резал на заводе из дерева модели под литьё. Стамески он сдал Зине на заточку в восемьдесят девятом, а забрать не успел.
— Модельщик, — повторил внук и впервые посмотрел на меня, а не сквозь. — Батя говорил, дед по дереву был. Ладно, только быстро.
Он сунул паспорт в карман куртки и пошёл с нами, благо Дом быта был в двух шагах.
Валентина Петровна подняла из подвала брезентовую скатку с привязанной квитанцией, а Ксения открыла в телефоне выписку из журнала приёма и сверила номер квитанции.
— Сходится, — подтвердила она.
Скатку раскатали на прилавке. Шесть стамесок, ручки тёмные, захватанные до блеска, и на всех выжжено «Б.». Плашка повисла над ними бледная, буквы еле проступали:
Предмет: стамески.
Свойства предмета
Что делает: дерево под ними идёт так, как задумал мастер.
Зарок: на своей работе ставить своё клеймо.
Вторая цена: 9 очков.
Ну и инструмент! О таком любой столяр мечтает с первого своего табурета, а первый табурет у всех выходит хромым.
Свою папку с листами я раскрыл тут же, на краю прилавка. После отказа скатка становилась лотом отряда, и лист на неё писать мне.
— Паспорт давай. — Валентина Петровна открыла книгу отказов и достала из стола бланк.
Внук полез за паспортом, а другой рукой, не думая, взял крайнюю стамеску и попробовал лезвие ногтем большого пальца. Ноготь лёг поперёк, и внук чуть повёл им — цепляет ли кромка.
Я закрыл папку.
— Это рабочий инструмент вашего деда, — напомнил я. — Решать вам. Надумаете отказаться, до подписи скажу, сколько он стоит.
Внук посмотрел на свой ноготь так, будто палец полез к лезвию без хозяйского разрешения.
— Я ж столяром был, — вспомнил он. — Пока фабрику не закрыли.
Паспорт он так и не вынул.
— Заберу по квитанции, — решил внук. — Дома держать буду, в гараж не понесу.
Валентина Петровна убрала бланк и закрыла книгу. Внук всё ещё держал крайнюю стамеску, и только теперь я глянул выше его руки. Там висело «32», такое же бледное, как плашка. Стамески спали, а своего человека вещи всё равно узнали: тридцать два — их Именной курс.
— Тридцать семь лет внизу лежали, — проворчала Валентина Петровна, отвязывая квитанцию от скатки. — Дождались.
Паспорт внук всё-таки достал, уже для выдачи, и расписался. За заточку он заплатил по квитанции, копейками, и Валентина Петровна пересчитала монеты и записала в журнал, как всякую плату. Стамески он свернул, сунул скатку под мышку, прижал локтем, кивнул нам и ушёл.