Грачёв вынул из сумки кофемолку, развернул полотенце и поставил её на скатерть.
— Пятьсот рублей, — сказал он. — Я за неё отдал.
Клавдия Семёновна сходила к серванту, вернулась и положила перед ним пятисотрублёвку. С её гордостью она и Колину вещь даром не взяла бы. А после повернула голову к прихожей и долго не отворачивалась. Эти пятьсот она, похоже, узнала. Ровно столько Ветров летом неделю у неё выторговывал. Ветров отвёл глаза. Грачёв убрал пятисотрублёвку в кошелёк. Вслух никто ничего не сказал.
Я развернул газету и поставил на скатерть чашку.
— Это вам подарок, Клавдия Семёновна, — сказал я. — От Брусницыной. Она просила передать, что сервиз должен быть полный.
Клавдия Семёновна взяла чашку, и пальцы узнали Колин хомутик раньше неё самой. Она подержала её на ладони, отнесла к серванту и поставила на шестое, пустое блюдце.
— Подарок возьму, — сказала она.
Сервиз стал полный.
Она подвинула к себе кофемолку, открыла банку с зёрнами, и над банкой встал запах.
— Кому молоть? Герман Львович, вам? — спросила она в прихожую.
— Благодарю вас, Клавдия Семёновна. — Ветров в прихожей потянул носом воздух. — Мне вполне довольно запаха.
— Отец ваш двадцать лет тут одним запахом обходился, — фыркнула она. — Династия.
И повернулась ко мне.
— Мне нельзя, — сказал я, пока она не спросила. Своих вещей с зароками у меня хватало, и рисковать любой из них ради угощения я не собирался.
— Опять со своими порядками, — проворчала Клавдия Семёновна и налила мне чаю.
— Вам не надо, Пётр Ильич, — сказал я и накрыл ладонью чашку, которую она придвинула к нему под кофе.
Клубок водит деда домой, и его зарок я трогать не дам ни за какую чашку.
— Кому хочу, тому и наливаю, — возмутилась Клавдия Семёновна.
— Ему ещё домой дойти, — ответил я.
Она поворчала и налила Грачёву чаю. В дверь постучали, и Ветров, стоявший в прихожей ближе всех, открыл соседке снизу.
— Запахло, — сказала она, словно оправдывалась. — Я ж машину в окно видела. И Пётр Ильич с сумкой шёл, вот я и…
— Вот кому, — решила из комнаты Клавдия Семёновна. — Садись.
И стала молоть сама, за столом. Кофемолка хрустнула, разгрызая первое зерно, ручка пошла по кругу, и запах, что шёл от банки, загустел и заполнил всю комнату, до обоев, до хрусталя в серванте. Видела Клавдия Семёновна плохо, но крутила мерно, не глядя, руки помнили сами. Я сидел и смотрел, как Колина кофемолка снова мелет у Коли дома, и никакая строка над помостом этого не стоила.
Когда кофе сварился, первую чашку она поставила соседке.
— Коля себе не молол, — сказала она. — Всё людям.