Ледоруб я узнал раньше хозяина. Тот самый, Ромычев, что на ночи десятого ушёл за пятнадцать тысяч рублей. По жилетке узнал и хозяина, покупателя той ночи. Пришёл он тогда не через мою дверь. Ромыч отдал ледоруб тому, кто дал больше, я спросил только, зачем ему вещь, а по имени его при мне никто не назвал. Теперь на ум шло одно-единственное имя, и то из чужой книги.
— Фёдор? — Я подошёл к решётке.
— Был банщик. — Фёдор опёрся на лопату и прищурился на меня. — А вы ж мне эту штуку и продали.
— Это сын Льва Германовича. — Я кивнул на машину, у открытой дверцы которой стоял Ветров с книгой.
— Сын? — Фёдор стянул рукавицу. — Строгий был человек. Зайдёт, бывало, в баню, глянет на меня и вздохнёт. — Фёдор и сам вздохнул, за компанию. — А я ему обещаю, с понедельника, Лев Германыч, ни капли! Он кивнёт и не поверит.
— А вы-то? — не удержался я.
— А я с понедельника и бросил. — Фёдор подумал. — Только понедельник тот наступил, когда баню снесли и я на другой конец города съехал. — Он мотнул головой куда-то за новый дом. — Там меня Льву Германычу было не сыскать, да и никому. А сюда меня уж потом дворником взяли, на старое место. Двенадцатый год тот понедельник идёт, и ни капли.
Ветров положил книгу на капот, раскрыл на этой странице и рядом с отцовским «так и не застал» вывел «Застал» и сегодняшнее число. Ручку он потом убирал дольше, чем доставал. А меня такое волнение взяло, что я едва не хлопнул его по плечу. Хорошо, что удержался. Ветрова по плечу не хлопают.
Я отдал Фёдору каталог, приписав и в нём у первого лота «Снят продавцом», и позвал его в новогоднюю ночь.
— Не, в новогоднюю никак. — Фёдор сунул каталог за жилетку. — Участков у меня с первого числа два, а в ночь петарды. — Он обвёл лопатой двор. — К восьми утра первого чтоб чисто было, люди выйдут, а у меня гильзы по всему двору.
— А ледоруб-то отбиваете? — уточнил я.
— А то. — Фёдор кивнул. — За месяц отобью, как говорил.
Уговаривать его было незачем. Про второй участок он сказал мне ещё на ночи десятого, под него и ледоруб брал.
Фёдора мы оставили с лопатой и песком, и в машине следующую строку Ветров дал мне только наполовину, ту часть, где стояло «Свои — Валера-рыбак, с Шарташа; барометр у него не врёт». Рядом по бумаге шла карандашная бороздка. Карандаш стёрли, а вмятина осталась, как почти у всех строк этой книги. Продавил её Кирилл, это я знал ещё с ноября. Ветров провёл по ней пальцем, как щупают трещину в карнизе, проверяя, глубоко ли пошла, и ничего не сказал.
В Пионерском посёлке, за калиткой частного дома, нас встретила вдова, а Ветров остался у машины. Валера умер год назад. В комнате на выгоревших обоях светлел овал, посередине торчал гвоздь.