— Доброе утро. Садитесь, прошу, — пригласил он. — С вашего позволения, с первой строки.
До Победы ехать было пять минут. Ветров заглушил мотор у дома с бывшим прокатом внизу и сам развязал бечёвку. В ноябре он закрывал от меня эту книгу ладонью, а теперь раскрыл у себя на коленях. Из рук, правда, не выпустил, ну да я и не просил. И Ветров повёл пальцем по первой строке до второй её половины:
«Свои — кассирша Дуся и её кот».
До моей коммуналки отсюда было два квартала. Ксения вышла из машины первой и спросила мужчину с собакой про кассиршу из проката. Кассиршу тот не помнил. А котов, сказал, во дворе по утрам кормит старуха с четвёртого этажа, она тут дольше всех живёт. Во дворе она и нашлась, в пальто поверх байкового халата, с кастрюлькой. Котов было штук шесть, кастрюлька одна, и порядок у них соблюдался строже, чем в любой очереди моего детства.
Ветров вышел из машины с книгой, и книгу старуха увидела раньше, чем его.
— Батюшки! Это ж Льва Германовича книжка, — ахнула она. — Он в ней у нас за кассой писал, полприлавка локтем занимал. — Она вгляделась в Ветрова. — Лев Германович?
— Сын, — поправил Ветров.
— Строгий был отец ваш, — вздохнула старуха. — Кота моего в книжку вписал, а я у него двадцать лет — Дуся да Дуся.
— Простите отца, он записывал коротко. — Ветров поклонился ей издали, не выпуская книги. — Позвольте узнать ваше отчество.
— Евдокия Никитична, — с достоинством ответила она.
Он раскрыл книгу на сгибе локтя, достал ручку и вписал над «Дусей» полное имя, «Евдокия Никитична». Сколько я знал эту книгу, Ветров в ней не правил ни буквы. А тут сын написал своё над отцовским, и рука у него не дрогнула. Мне вдруг стало так хорошо, будто это меня самого назвали по отчеству.
— Который тут ваш? — спросил я про котов.
— Того давно нет. — Евдокия Никитична показала ложкой на рыжего, который ел за двоих. — Этот пятый.
— Отец, признаться, записал кота, но которого — не указал. — Ветров не отрывал глаз от страницы. — Придётся считать, что кот в этой строке переходит по наследству.
Ксения отвернулась к подъезду, но плечи её выдали.
Чаю нас позвали на четвёртый этаж. Ветров поднялся с нами и, как на Шефской, остался в прихожей, в пальто. Книгу он держал закрытой, заложив пальцем нужную страницу. Когда Евдокия Никитична потребовала показать, чего там про неё понаписано, он открыл книгу на пальце и терпеливо держал, пока она вслух не дочитала до самой точки.
В кухне нас встретила корзина чужих носков с пришпиленными бумажками «кв. 9», «кв. 14». Штопала хозяйка на перегоревшей лампочке.