— Тебе всегда всё на руку.
— Разумеется.
Я не стала спорить. Просто смотрела на него, стараясь запомнить. Каждую чёрточку. Каждую тень на скулах. То, как он стоит, как дышит, как смотрит.
На случай, если…
— Перестань, — сказал он.
— Что?
— Ты смотришь, как будто я уже не вернусь.
Я сглотнула.
— Я просто запоминаю.
— Не надо. Я вернусь. И тогда тебе придётся смотреть на меня так же. Но уже снизу вверх. Стоя на коленях.
— Ты невыносим.
— Знаю.
Он поцеловал меня. Быстро, но крепко. Схватил за затылок, притянул, впился губами. Я ответила — не нежно, а так, как он учил: с жадностью, с вызовом, с обещанием. Когда он отстранился, мои губы горели.
— Иди, — сказал он. — Найди своего отца. И Роланда. Попрощайся с ними. А потом — к строю. Мне надо произнести напутственную речь. Правда, ничего высокопарного в голову не приходит, потому скажу как есть.
Я кивнула. Он отвернулся, снова занялся конём, и я пошла через лагерь, чувствуя, как сердце колотится о рёбра.
Роланда я нашла у его палатки. Он стоял, проверяя меч, и вид у него был собранный, почти суровый. Лианна — рядом, бледная, с покрасневшими глазами. Она уже прощалась. Я видела, как её пальцы сжимают его рукав.
— Не умирай, — сказала я, подходя.
Роланд поднял голову, усмехнулся.
— Ты тоже, — ответил он. — Особенно если снова решишь, что правила не для тебя.
— Я остаюсь в лагере.
— Ну да. Так я и поверил.
Я не стала спорить. Просто обняла его — коротко, по-солдатски. Он прижал меня к себе, и я почувствовала, как сильно он напряжён.
— Присмотри за ним, — шепнула я.
— Всегда, — ответил он. — Только этим и занимаюсь. Ещё с детства. А ты присмотри за Лианной.
— Обязательно.
Он отстранился, кивнул Лианне, и та бросилась ко мне, как только он ушёл. Я обняла её, чувствуя, как она дрожит.
— Он вернётся, — сказала я.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что он — Роланд. А Роланд всегда возвращается.
Она всхлипнула, но кивнула.
Джейкоба я нашла у штабного шатра. Он стоял с картой в руках, но, увидев меня, отложил её. В его глазах была та самая знакомая тревога. И что-то ещё. Гордость, смешанная с болью.
— Ты не хочешь остаться? — спросил он.
— Я и остаюсь.
— Врёшь.
— Папа…
— Я знаю. — Он поднял руку. — Я знаю, что ты решишь. И не буду останавливать. Просто… — он замолчал, подбирая слова, — постарайся выжить.
— Ты тоже.
Он обнял меня. Крепко. Так, как обнимал в детстве, когда я падала с дерева и разбивала колени. Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся — ровно, сильно, как у человека, который слишком много пережил.
— Я горжусь тобой, — сказал он. — Что бы ни случилось.