Неизбежность. Книга 4. Крещендо.
Понять это сложно
Нам просто всё можно
Любить это больно
Ты будешь довольна
Omnimar "Садизм"
Глава 1.
«В нём всегда было это... пламя. Такое, что либо греет, либо сжигает заживо. Третьего не дано».
Сильвана
1
Дорога до лагеря растягивалась, как признание, которое держишь под языком до последнего. Мы ехали через поля, леса, фермерские угодья и земли лебронского дворянства. Война и разрушение сюда ещё не добрались, и я молилась про себя, чтобы их здесь никогда не было. Где-то впереди, за серой пеленой дождя, угадывался лагерь — невидимый, но ощутимый, как зверь, притаившийся за холмами.
Ночь мы провели на постоялом дворе — в разных комнатах. Я лежала в холодной постели, слушала, как дождь барабанит по крыше, и думала о нём. О том, что он сейчас где-то там, впереди. Злой. Возможно, не спит. Возможно, уже знает, что я еду.
Утром мы снова сели на лошадей и двинулись дальше. Роланд держался чуть впереди, но не настолько, чтобы между нами легло расстояние. Он всегда так делал — не вёл, а сопровождал. Его спина, затянутая в дорожный кожаный доспех, оставалась прямой, но не напряжённой. Он выглядел так, словно мы ехали не на войну, а в отдалённое имение, где подадут слишком много вина и слишком мало правды.
— Расскажи что-нибудь, — попросила я, когда тишина стала плотной, как вода перед грозой. — Только не о войне.
Роланд усмехнулся, не оборачиваясь. Ухмылка у него была ленивая, но не злая — так улыбается человек, который давно перестал бояться чужих мертвецов и собственных воспоминаний.
— О детстве? — уточнил он.
— О нём. Вы ведь росли вместе.
Он молчал, покачиваясь в седле. Пальцы рассеянно перебирали поводья. Наконец заговорил — тем тоном, каким вспоминают чужие грехи, за которые сам же и расплатился.
— Когда Диаманту было лет десять, он решил, что мы должны пройти обряд посвящения в мужчины. Сам придумал. Надо было ночью пробраться в конюшню, стащить у королевского конюха жеребца и проскакать вдоль стены Морвена, не попавшись. Я, конечно, должен был держать факел.
Он хмыкнул, покачал головой. В голосе прорезалась та особая интонация, с которой говорят о старых обидах, уже не причиняющих боли.
— В итоге конь сбросил меня в навоз. Прямо в свежий, Сильвана. Я лежал в темноте и слушал, как Диамант доскакал до самых ворот, будто принц из легенды. Стражники подняли тревогу, зажгли факелы. А он сидел в седле, весь такой величественный, и даже не смотрел в мою сторону. Потом, конечно, нас повязали. Меня высекли за кражу. А он пришёл ко мне в лазарет и сказал: «Ты не прошёл, но сражался достойно». Ему было десять. Десять, Сильвана.