– Я думаю, вы видите теперь, что проявили чрезмерную щепетильность, – убежденно проговорила она. – Больница сама по себе доброе дело; возвратить вам душевное равновесие – будет вторым.
Улыбка Лидгейта угасла.
– Вы и великодушны и богаты, – сказал он. – И в ваших силах осуществить и то и то, если это осуществимо. Но…
Он замялся, рассеянно глядя в окно. Доротея молча ждала продолжения. Но вот он повернулся к ней и выпалил:
– Стоит ли умалчивать? Вы знаете, какие оковы налагает брак. Вы все поймете.
Сердце Доротеи забилось чаще. Так это горе ведомо и ему? Однако она не решилась что-нибудь сказать, и он продолжил:
– Я теперь ничего не могу предпринять, ни единого шага, не думая о благополучии моей жены. То, что я предпочел бы делать, будь я одинок, стало для меня невозможным. Я не могу видеть ее несчастной. Она вышла за меня замуж, не зная, что ее ждет, и, может быть, совершила ошибку.
– Я знаю, знаю, вы не смогли бы причинить ей боль, если бы вас не вынудили обстоятельства, – сказала Доротея, в памяти которой ожила ее собственная супружеская жизнь.
– А она решительно не желает здесь оставаться. Ей хочется уехать. Ей надоели наши неурядицы, а с ними опротивел и Мидлмарч, – вновь перебил ее Лидгейт, боясь, что Доротея скажет слишком много.
– Но когда она поймет, сколько добра вы сможете сделать, если останетесь… – возразила Доротея и взглянула на Лидгейта, удивляясь, как мог он забыть все, что они только что обсуждали. Он ответил не сразу.
– Она не поймет, – отозвался он угрюмо, предположив поначалу, что его слова не нуждаются в пояснении. – Да и у меня самого уже нет больше сил барахтаться в этой трясине. – Он немного помолчал и вдруг, поддавшись желанию показать Доротее, как нелегка его жизнь, сказал: – Дело в том, что моя жена довольно смутно представляет себе все случившееся. У нас не было возможности о нем поговорить. Не могу сказать с уверенностью, как рисуется ей дело: может быть, она опасается, не совершил ли я и впрямь какой-то подлости. Виновен в этом я – мне следовало быть с ней более откровенным. Но я мучительно страдал.
– Можно мне навестить ее? – с жаром спросила Доротея. – Она не отвергнет мое сочувствие? Я скажу ей, что никто не вправе осудить вас и вы ответственны лишь перед собой. Я скажу, что только низкие люди способны вас подозревать. Я волью бодрость в ее душу. Вы у нее спросите, можно ли мне к ней приехать? Мы с ней уже однажды виделись.
– Разумеется, можно, – обрадованно отозвался Лидгейт. – Она будет польщена; я думаю, ее ободрит доказательство, что хотя бы вы сохранили ко мне некоторое уважение. Я не буду предупреждать ее о вашем приезде, не то она решит, будто вы исполняете мою просьбу. Я отлично понимаю, что должен был все рассказать ей сам, не передоверяя никому, но…