Она нисколько не скрывала своей печали, и Уилл понял, что она не связывает эту печаль с ним и ни разу не спросила себя, не в ней ли самой заключена причина ревности и неприязни, которые мистер Кейсобон испытывает к нему. Его охватило странное чувство, в котором радость смешивалась с досадой: радость оттого, что ему по-прежнему дано пребывать в чистом храме ее мыслей, не омраченном подозрениями, и досада оттого, что он значит для нее столь мало. Ее открытая доброжелательность отнюдь ему не льстила. Однако мысль, что Доротея может измениться, так его пугала, что он справился с собой и сказал обычным тоном:
– Мистер Кейсобон недоволен тем, что я принял здесь место, которое, по его мнению, не подходит для меня, как его родственника. Я объяснил, что не могу уступить ему в этом. По-моему, все-таки нельзя требовать, чтобы я ломал свою жизнь в угоду предрассудкам, которые считаю нелепыми. Благодарность можно превратить в орудие порабощения, точно рабское клеймо, наложенное на нас, когда мы были слишком молоды, чтобы понимать его смысл. Я не согласился бы занять это место, если бы не собирался использовать его в достойных и полезных целях. С семейной же честью я обязан считаться только так, и не более.
Доротее было невыносимо тяжело. Она считала, что ее муж глубоко не прав, и не только в том, о чем упомянул Уилл.
– Нам лучше оставить эту тему, – произнесла она, и голос ее дрогнул. – Раз вы расходитесь во мнениях с мистером Кейсобоном. Вы решили остаться тут? – спросила она, тоскливо глядя на подстриженную траву за окном.
– Да. Но ведь теперь мы больше не будем видеться! – жалобно, словно ребенок, воскликнул Уилл.
– Вероятно, нет, – сказала Доротея, обернувшись к нему. – Однако до меня будут доходить вести о вас. Я буду знать, что вы делаете для моего дяди.
– А я о вас не буду знать ничего, – сказал Уилл. – Мне никто ничего не будет рассказывать.
– Но ведь моя жизнь очень проста, – заметила Доротея и улыбнулась легкой улыбкой, словно озарившей ее грусть. – Я всегда в Лоуике.
– Томитесь там в заключении! – не сдержавшись, воскликнул Уилл.
– Вы напрасно так думаете, – возразила Доротея. – Я ничего другого не хочу.
Уилл промолчал, но она продолжала, словно отвечая на его несказанные слова:
– Я имею в виду – для меня самой. Правда, я предпочла бы не иметь столь много: я ведь ничего не сделала для других, и моя доля благ слишком велика. Однако у меня есть моя вера, и она меня утешает.
– Какая же? – ревниво спросил Уилл.
– Я верю, что желать высшего добра, даже не зная, что это такое, и не имея возможности делать то, к чему стремишься, все-таки значит приобщиться к Божественной силе, поражающей зло, значит добавить еще капельку света и заставить мрак чуть-чуть отступить.