— Здравствуйте, товарищ Тухачевский. Присаживайтесь. Как ваше здоровье?
— Уже лучше, спасибо, — кивнул маршал, садясь на указанный ему стул подле стола Вождя.
Наступила небольшая пауза. Секунд на двадцать. После которой Сталин произнес, кивая на папку, лежавшую на краю стола:
— Вам, вероятно, это будет интересно.
— Это касается Монголии? — Слегка озабоченно переспросил Михаил Николаевич. — Мне говорили, что справились там наши ребята очень хорошо.
— Не только. Ознакомьтесь. Там не так много.
Тухачевский кивнул в знак согласия, взял в руки папку, открыл ее и принялся читать. На его лице не дрогнул ни один мускул. Вообще. Он читал так, словно перед ним был какой-то нейтральный журнал, повествующий, о рыбалке на Амуре и том, какие снасти, где там применять, когда и для какой рыбы.
Изучение содержимого папки затянулось на полчаса, в течение которых Сталин очень внимательно следил за лицом Тухачевского, сравнивая его с Ягодой, который поплыл уже после первого листа. Закончив, Михаил Николаевич спокойно сложил листы. Закрыл папку. Положил ее на стол и, повернувшись, прямо посмотрев в глаза Сталина, спросил:
— Так Нину значит, не англичане убили?
От такой реакции маршала Иосиф Виссарионович слегка опешил.
— А вас не волнует содержимое папки?
— Если вы, имея такой увлекательный документ, похожий на сухую выжимку из обширного досье, пригласили меня к себе для беседы, а не передали в разработку НКВД, то не волнует. — Тухачевский сделал небольшую паузу. — Света — это тоже часть плана?
— Нет, — ответил, уже успокоившись, Сталин. — Случайность. Она очень хорошо влияет на Василия и мне бы хотелось это влияние сохранить. Но ведь она не ваша дочь, верно?
— Отчасти.
— Вот даже как… — Снова удивился Хозяин. — Может быть, вы мне поведаете о том, кто вы такой?
— Я бы с радостью, но… хм… я и сам этого не знаю.
— То есть, как это? Не помните?
— Да нет. Я все прекрасно помню. Но кто я такой — не понимаю.
— То есть?
— Товарищ Сталин, — улыбнулся Михаил Николаевич, — какой сейчас год?
— Одна тысяча девятьсот тридцать девятый, — медленно произнес Иосиф Виссарионович.
— Вот. А умер я в одна тысяча девятьсот девяносто третьем.
— Умерли? — Невозмутимость на лице Вождя откровенно боролась с шоком.
— Именно так. Точнее я думал, что умираю… почувствовал, как у меня остановилось сердце, да и вообще. Сложно пересказать эти ощущения. Поверьте, они малоприятны.
— Не понимаю… — покачал головой Сталин.
— И я не понимаю. Так как следующим, что я помню стала квартира в доме на набережной, увиденная этими глазами, — маршал показал пальцами на свое лицо. — Ну а дальше вы знаете. Потеря сознания. Тяжелая и необъяснимая болезнь.