— Хм… тогда да, пора потихоньку начинать.
[1] В реальной истории СССР по итогам 1940 года добыл 21,9 млн. тонн нефти.
[2] Мировая добыча нефти в 1939 году составила 285 млн. тонн, в 1940 — 292 млн. тонн в реальной истории.
Часть 4 — Особенности национальной рыбалки
— Кузьмич! Ну и что подумает интеллигентный человек, прочтя эту надпись?
— Интеллигентные люди, между прочим, в трансформаторную будку с цветами не ходят!
Глава 1
20 декабря 1939 года. Хельсинки
— Итак, господа, — начал Маннергейм, — вчера прошли референдумы в Прибалтике. Думаю, ни у кого нет сомнений в том, какой будет результат? — Он оглядел присутствующих. — Отлично. Германия, Франция и даже Великобритания признали права Советского Союза на земли в пределах старых границ Российской Империи. Польшу они захватили. Румыния добровольно вернула часть Бессарабии. Прибалтика сама вернулась. Остались только мы.
— И мы будем воевать! — Воскликнул президент Каллио Кюести.
— Конечно, — согласился с ним Маннергейм.
— Вы так говорите, словно вас это тяготит, — покривившись, произнес министр иностранных дел Йихан Нюкопп. — Вы солдат! Это ваш долг!
— Идти на войну, которая не может закончиться ничем, кроме поражения? — Удивленно переспросил Маннергейм.
— Ну почему же сразу поражением?
— Потому что Польша разгромлена и весной Германия обратит свой взор на Францию. Что сильно свяжет по рукам и ногам всех наших возможных союзников. Ни политической, ни экономической помощи нам ждать не откуда. Разве что США, но они далеко и вряд ли решатся на что-то серьезное. По данным нашей разведки Советы уже вполне могли бы напасть, переведя под Ленинград войска, прошедшие через Польскую кампанию. Но они этого не делают. Не знаете почему?
— И что вы предлагаете? — С недовольной миной произнес президент.
— Ничего, — пожал плечами Маннергейм. — Максимум на что мы можем рассчитывать — это затянуть войну и попытаться выторговать пусть и ограниченную, но автономию. Но даже это станет выдающимся успехом. Именно поэтому я и говорю таким тоном. Мы обречены на поражение. В мире такой расклад, что ни один крупный игрок за нас не вступится, если Москва нападет после того, как немцы атакуют Францию и Париж с Лондоном погрязнут в войне. А это значит, что мы от них ничего не получим. Вообще. И разгром наш будет страшен и неотвратим, ибо силы несопоставимы.
— То есть, нам лучше сдаться? — Уточнил, с издевкой в голосе, министр иностранных дел.
— Да. — Кивнул Маннергейм. — По крайней мере, сохраним жизни нашей молодежи.
— Нет! Этот вариант совершенно неприемлем, — произнес, чуть привстав с кресла, президент. — Вы сами-то понимаете, что предлагаете?