— А двигатель?

— Мы предполагаем использование еще разрабатываемого оппозитного двенадцатицилиндрового бензинового двигателя с поперечным расположением. Не очень удобно в обслуживании, зато хорошо экономит место внутри боевой машины. С V-образной классикой танк получается выше на семнадцать сантиметров. Немного, но мы постарались выжать максимум. Тем более, оппозитный двигатель по записке, полученной нами из НИИ двигателестроения, получается достаточно надежным и живучим.

— Хорошо, — кивнул Тухачевский.

— За счет компактного размещения двигателя и коробки передач мы смогли спроектировать достаточно просторную башню с погоном диаметром в тысячу восемьсот миллиметров…

Тухачевский только тогда, во время первого столкновения с конкретикой, понял, что его стремление сделать основной боевой танк опиралось не только и не столько на воспоминания о танках, существовавших до войны в СССР, сколько на весь его жизненный опыт в комплексе, в том числе и в ипостаси Агаркова. Он не смог отделить одно от другого. Вот и получились, так сказать, вспоминания с неожиданным эффектом. Признаться, он ожидал всего чего угодно, кроме вот такого выверта судьбы, ведь, как это ни тяжело было признавать — конструкторы и инженеры выполняли его задание. Его, и только его. И оно, по всей видимости, очень сильно расходилось с историческими ориентирами, доминирующими в те дни в руководстве РККА. Ведь на протяжении всех тридцатых годов, да и в первый год войны, в генералитете доминировала мысль о так называемом «мобилизационном танке», который можно будет в годы войны производить массово на непрофильных предприятиях. Например, на автомобильных. А тут он, весь из себя красивый, с кардинально новым подходом, настолько новым, что его танк просто резонировал с эпохой и не смог бы получить путевку в жизнь, если бы не три важных нюанса. Первым стал доклад самого Тухачевского о состоянии дел и проблемах в РККА, изданного им в соавторстве с практически всей верхушкой РККА и под редакцией лично товарища Сталина. Вторым — итог работы комиссии при наркомате Обороны, спровоцированный докладом. И третьим — отчет Тухачевского об Испанской кампании. В совокупности они ставили большой и жирный крест на таком понятии как «мобилизационный танк» и поменяли очень многие ориентиры и взгляды. Настолько, что место легкого танка в боевых порядках занимали САУ, а он сам уходил в нишу разведывательных или посыльных машин, составляя серьезную конкуренцию легким колесным бронемашинам.

Надо сказать, что новый основной танк поражал всех военных, которые с ним сталкивались, вызывая у них ощущения чего-то совершенно непривычного и инородного. По словам того же Ворошилова, танк выглядел так, будто его к нам прислали из другой эпохи. Не столько в плане технических решений, сколько в плане философии. И подобные реакции были не только у военных. Вот и сейчас, когда Тухачевский с Ворошиловым достали эскизы, подкрепив их металлическим макетом один к десяти, который внесли по их просьбе из приемной, Сталин, Молотов, Каганович, Мехлис и прочие гражданские специалисты сильно оживились, разглядывая необычное порождение бронетанкового гения, рожденного от бурного и воспаленного контакта двух эпох, столкнувшихся в одной личности.