— Хорошо, — спокойно и выдержанно произнес Сталин, продолжая пристально смотреть на Тухачевского, — я подумаю над вашими словами.
— Я могу идти? — Спросил Тухачевский.
— Через две недели жду вас с Шапошниковым на доклад по итогам заседания комиссии при наркомате Обороны. Ее пора закрывать и переходить к реализации выработанных там решений. — Как ни в чем ни бывало произнес Сталин спокойным и уверенным голосом. — А теперь можете идти отдыхать.
— Так точно, — произнес на старорежимный манер Тухачевский, вставая и щелкая каблуками, — товарищ Сталин. — Впрочем, Хозяин на эту шалость лишь усмехнулся. Намек в контексте «единения общества» был очень прозрачный, особенно в свете докладов начальника ИНО. — До свиданья, товарищ Сталин. — Сказал Тухачевский, развернулся на одних каблуках и вышел, чуть ли не чеканя шаг. А вождь остался сидеть в тишине, размышляя над теми словами, что сказал ему этот непонятный маршал.
Спустя пятнадцать минут тишины и задумчивости, Сталин поднял трубку телефона и произнес:
— Товарищ Поскребышев, пригласите ко мне товарищей Берию и Слуцкого. Да. Через два часа.
Глава 3
3 марта 1937 года. Москва. Болотная набережная.
Тухачевский стоял на гранитной набережной, курил папиросы «Герцеговина Флор», смотрел, как по серым, грязным водам Москва-реки плывет баржа, груженная какими-то тюками, и думал.
Он прожил уже полтора года с момента начала своей безумной авантюры в этой эпохе, куда был невольно втянут. Он. А кто он? Перерождение привело к тому, что его новое «Я» вобрало в себя обе личности и превратилось во что-то новое. Ни характером, ни манерой поведения он, обновленный, теперь уже и не походил ни на Николая Васильевича, ни на Михаила Николаевича, став совершенно новой, уникальной и неповторимой личностью. Правда, знания, умения и навыки сохранились от обоих доноров. Но…
Сзади, отвлекая от мыслей, по набережной проехал легковой автомобиль. Маршал невольно оглянулся. Хмыкнул. Зафиксировал привычным уже, наметанным взглядом сотрудника НКВД, ведущего наружное наблюдение за ним. Мило. С таким интересом читает газету. Но Тухачевский уже не раз убеждался в своей правоте. Вот и сейчас, встретившись с его взглядом, наблюдатель никак не прореагировал, и вновь с головой уткнулся в газету, выдавая себя лишь явно нарочитым безразличием. Ужасно, наверное, но круглосуточное наблюдение за его скромной персоной стало неотъемлемой частью новой жизни. Поначалу было жутко дискомфортно, хотелось наорать на этих наблюдателей. Но потом он смирился и даже стал испытывать некоторое спокойствие от присутствия этих людей. Появилось что-то вроде чувства компании. Только молчаливой и стеснительной.