Ввожу зажим в раневой канал. Осторожно, миллиметр за миллиметром… Чувствую кончиками пальцев, как инструмент касается металла осколка.
– Близко к крупному сосуду, – бормочу я себе под нос. – Очень близко. Если зацеплю – все.
Пот заливает мне глаза. Роман молча протягивает руку и вытирает мне лоб ватным тампоном…
– Дыши, доктор, – тихо говорит он. – Ты можешь.
Я киваю, задерживаю дыхание и тяну.
Осколок выходит – зазубренный, размером с фалангу пальца… Я бросаю его в металлический лоток.
– Кровотечение!
Тут же зажимаю сосуд, накладываю лигатуру, тампонирую.
– Давление, Света?
– Восемьдесят на пятьдесят. Поднимается!
– Ушиваю.
Дыхание парня становится ровнее, к щекам приливает румянец…
– Все, – говорю я наконец, отступая от стола. – Стабилизирован. Если довезете до госпиталя за два часа – будет жить.
Я стягиваю перчатки, бросаю их в таз и отступаю… Господи, он ведь могу умереть на столе. Кто бы за это отвечал? Медленно сползаю по стене на пол, обхватывая колени руками, и начинаю реветь…
Просто слезы текут и текут, и я ничего не могу с этим поделать.
– Леша, Света, готовьте его к транспортировке, – слышу я голос Романа. – Машина приедет через полчаса.
– Так точно!
– Капельницу не снимать. Аккуратно его несите. Я через минуту буду.
Они выходят. Я слышу, как удаляются их шаги. Роман опускается передо мной на корточки. Я не поднимаю головы, просто нет сил… Все это – слишком для меня…
– Кира, посмотри на меня.
Я медленно поднимаю на него взгляд. Он смотрит на меня так, как никто и никогда не смотрел – с восхищением и благодарностью. И с чем-то еще, что я боюсь назвать...
– Ты только что вытащила его с того света, – говорит он тихо. – Голыми руками, без ничего. Ты понимаешь, что ты сделала?
– Его чуть не закопали, Роман, – всхлипываю я. – Его чуть в общую машину к двухсотым не загрузили. Если бы я не пощупала пульс… Если бы я просто, как все, посмотрела и кивнула…
– Но ты пощупала.
– А сколько таких, Роман? Сколько таких, кого не пощупали? У которых пульс еще был, а их уже…
Он не отвечает, потому что ответить нечего.
– Ему двадцать два, – шепчу я. – Двадцать два, Роман. У него мама где-то есть. Жена, может быть, девушка. Он будет жить. Он будет ЖИТЬ, Ром…
Роман протягивает руку и осторожно, больши́м пальцем, утирает слезу с моей щеки.
– Я никогда не видел, чтобы работали так, – говорит он. – Я видел медиков на войне и… Очень хороших, талантливых… Но так… Ты не врач, Кира, ты – чудо.
– Я просто делала свою работу.
– Нет. Это была не работа. Это было… – он подбирает слово. – Это было сражение, и ты его выиграла.