Ангел смотрел на неё сверху вниз. Он был прекрасен. Витраж изображал архангела в длинных золотых одеждах, с распростёртыми крыльями, которые переливались глубоким синим и пурпурным. Его лицо было спокойным и добрым, а глаза ярко-голубыми, будто кусочки неба, застывшие в стекле. Солнечный свет, пробиваясь сквозь витраж, окрашивал пол у ног Робин в алый и золотой.
Ангел тихо пел. Робин замерла, боясь дышать. Голос был тихим, чистым, без единой фальшивой ноты. Это была колыбельная, песня без слов, одна лишь мелодия, которую она помнила с детства. Она текла сквозь холодный воздух, согревая его, будто живой огонь.
Робин еще раз посмотрела на него и вздрогнула. До нее только сейчас дошло, что у ее хранителя было такое же лицо, как у Тристана Виндфорда: бледное, обрамлённое белокурыми волосами, с тонкими плотно сжатыми губами и голубыми глазами. Только в нём не было злости и высокомерия. Но все равно, как так?! Робин закричала в испуге и вынырнула из пучины забытия.
Она лежала на кровати в спальне леди Арабеллы, тяжело дыша, вся в холодном поту. Рука судорожно сжимала край подушки. Но колыбельная никуда не делась, кто-то продолжал ее петь тихим шелестящим голосом.
— Ариэль? — удивилась Робин.
Песня прервалась.
— Я тебя вспомнил, девочка… — тихо отозвался Ариэль. — Как ты изменилась… Теперь такая взрослая.
По щеках Робин покатились крупные горячие слезы, но она чувствовала не горечь, а облегчение.
— Я искала тебя… Столько лет… — говорила она и чувствовала, как к ней нежно прикасаются чьи-то невидимые руки.
Глава 12
В подземелье ратуши Вортимера время текло иначе. Здесь не было утра и вечера. Здесь царил вечный полумрак. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, пропитанный запахом плесени и ржавчины. Гидеон сидел на каменном полу, прислонившись спиной к холодной стене. Он уже давно перестал считать часы. Серая крыса прошмыгнула в углу, но он даже не повернул головы. Он думал о Робин, о Финне, о том, как глупо всё обернулось, и о том, что он, возможно, увидит дневной свет только в день повешения.
И тут из-за стены донеслись еле слышные всхлипывания. Гидеон обратился в слух. Звуки исходили из камеры, где держали леди Бланш. Гидеону так и не довелось увидеть ее в человеческом обличье. Но он живо представил, как она сидит несчастная и измученная. И на его глазах тоже выступили слезы, так всегда бывало, когда он представлял себя на месте другого. Он прильнул к стене, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить стражу:
— Леди Бланш? Вы здесь? Вы слышите меня?
Плач стих. Повисла напряжённая тишина. Потом он услышал её голос, такой несомненно принадлежал красивой молодой особе: