Дом в котором нас поселили, имеет два с половиной этажа. Половина — это цоколь, полуподвал, где хранятся съестные припасы, бухло в бочках и бутылках, и много чего ещё. Дом — не просто дом, а целый домина, построенный буквой П, метров тридцать в длину «перекладиной» и двадцать в «ножках». Над покатой крышей торчит с десяток печных труб, из нескольких вьётся дымок. Внутри куча проходов, закутков, каких-то колонн, и ещё больше комнат.
Встречал нас типус средних лет, в длинном кафтане и париком на голове, который в сочетании с типичной славянской физиономией смотрелся довольно неуместно. Представился он Макаром Степановичем. Мажордом, по другому я этого расфуфыренного мужика не назову, повёл нас по коридору третьего этажа, предлагая самим выбирать, где селиться, при условии, что жить мы все будем рядом. Есть комнаты большие, светлые, в них по два или даже три окна, есть маленькие, тесные. Я подумал, и застолбил за собой такую комнатушку. А что? Кровать есть, стол-стул есть, оконце есть, дверь на засов запирается, чего ещё надо? Шмотки не в шкафу будут лежать, а в ларе под шконкой? Так у меня и шмоток нет, кроме тех, что на мне, и тех, в которых из подвала Транье вышел. Но тот костюмчик с покойника снят, с какого-то разбойника, одевать его стрёмно.
Физрук занял соседнюю комнату на пару с евреем, наёмник с Русом завалились в дверь напротив, Карине предоставили отдельную «светёлку», по выражению Макара Степаныча. Блондинка оглянулась на нас, показала язык, и скрылась за дверью. Мы переглянулись, и тоже разошлись по своим жилищам, осваиваться. Не знаю, как остальные, лично я просто завалился на кровать, вдохнул запах свежей травы из матраса, и закрыл глаза. Наконец-то один, никто за мной не следит, никто над душой не стоит, не оценивает каждое слово, жест, взгляд… Надолго ли такое счастье?
Пока устраивались, подошло время ужина. Столовая тут была куда меньше, чем в крепости, но кормили примерно тем же. Похлёбка, каша, немного мяса, зелень и неизменный сбитень, который варили, кажется, все и везде. Мы устроились за одним столом и молча расправились с едой, которую нам подносила крепкая женщина лет сорока, глядевшая на нас с каким-то детским любопытством, но так и не заговорившая. Да мы и сами были не склонны к разговорам, я так точно.
Остальные сидели тоже с задумчивым видом, настороженно поглядывая по сторонам. Слуги, а судя по одежде, большая часть ужинавших вместе с нами, была именно слугами, без всякого стеснения пялились в нашу сторону. На лицах некоторых читалось откровенное пренебрежение, а парочка молодцов с широкими плечами и румяными мордами откровенно таращились на Крыгину.