— Объясни.

— По нашим данным, пусть и немногочисленным, максимальный срок, когда можно хоть что-то считать с мертвого «носителя» — это шесть, в крайнем случае — двенадцать часов. Но это предел. А вы сказали, он умер позавчера вечером… Прошло более полутора суток, товарищ генерал-майор!

Яковлев мрачно смотрел на меня, и я видел, как в его взгляде гаснет зародившаяся надежда.

— Я не просто так говорю — это еще и опасно! — продолжил я, нажимая на самый главный аргумент. — В лучшем случае, мы не получим ровным счетом ничего. В худшем… — Я сделал паузу для пущего эффекта. — … в худшем, оператор, я или кто-нибудь из моих ребят, может столкнуться с таким хаотичным выбросом умирающих нейронных импульсов, что это гарантированно вызовет непредсказуемые последствия. От полного помешательства до мгновенной смерти. Вы сами видели, в каком состоянии я был после вчерашнего «сеанса» подключения к мозгу, умершему всего несколько часов назад. А тут — в разы дольше.

Яковлев тяжело вздохнул, отодвинул от себя папку с бумагами и сцепил перед собой руки на столе.

— Ты мне сейчас говоришь, что шансов нет? Что эти дети обречены потому, что какой-то мразотный ублюдок сдох умер не вовремя, а наша наука не всесильна? — В его голосе сквозил не просто гнев, а настоящее отчаяние. И куда только подевался тот непробиваемый генерал КГБ, каким я его видел вчера?

— Я говорю, что стандартный протокол не сработает. Он смертельно опасен и бесполезен.

— Значит, есть и нестандартный? — Яковлев мгновенно выхватил он из моих слов самую суть. Его взгляд снова стал пристальным и острым, как шило. — Говори, Родион. Пусть самый безумный, пусть самый бредовый. Я готов выслушать любую, даже самую идиотскую идею. Ведь мы же для этого твой экспериментальный отдел и выбивали у высокого начальства. Думай, товарищ майор! Думай! Дети еще живы, черт возьми! И мы должны их спасти!

И в тот самый момент, под его тяжелым, требовательным взглядом, в моей голове щелкнуло. Как молния, вспыхнули страницы той самой тетради, и описание одного невероятного опыта, от которого холодели кончики пальцев. Сухие, безумные строчки отчета доцента Разуваева. Я обмяк, уставившись в полированную столешницу, мысленно лихорадочно перебирая обрывки прочитанного.

— Эдуард Николаевич… — мой голос прозвучал чуждо даже для меня самого. — Есть… кое-что. Не просто безумное, а вообще за гранью. Я сам до конца не могу поверить, что это может получиться…

— Говори!

— В пятидесятых годах, — начал я, чувствуя, как каждое слово дается с огромным трудом, — один из наших коллег — бывший сотрудник еще спецотдела ВЧК и НКВД под управлением комиссара государственной безопасности 3-го ранга Бокия, некто доцент Разуваев, работал над теорией полного, пусть и временного, восстановления всех функций умершего тела. Почти воскрешение.