Я усмехнулся. Уж если папа говорит, то это точно так и есть.

Когда в той жизни папа уходил, он мне сказал: «Держись, Миша, дальше будет только хуже». А тут, смотри ка ты… Оптимист, блин.

— Мамуль, я постараюсь вытянуть Михал Семёныча. Там бригадиры рулят. Партийцы, млять, — вырвалось у меня.

Батя моментально звезданул меня ладонью по затылку.

— Не выражайся в божьем храме…

— Ой-ой-ой, — испугался я и покраснел. — Звиняйте…

— Дядя Гена звонил, — сказала мама сразу повеселев. — Про тебя спрашивал. Как здоровье? Про память что-то… Ты что, память потерял?

— Да нет, вроде, — удивился я. — С чего бы это? Спрашивал, не хотел бы ты перейти в ПМП? Заграницу походить?

— Так у них же танкера, — снова удивился я.

— Он говорит, можно мотористом…

— Так я же «не в зуб ногой, ни кукареку»… Какой из меня моторист?

— Он поможет корочки сделать…

— Дизель, это вам не швейная машинка… Что позориться?

— Не, мам… Шугань…

— Что-что?

— Страшно…

— Так и говори! Зачем этот жаргон?

Краткое общение с наркоманами не принесло мне ничего хорошего… Кроме того, что я выжил в тот вечер. Зато они стали меня ожидать каждый вечер и сначала выпрашивать, а потом и требовать с меня деньги. Это меня сильно озлобило, а злость разбудила мой мозг.

Я сначала перестал ездить на служебном автобусе, но эти ублюдки продолжали тереться на остановке, и иногда дожидались меня, когда были при памяти.

Мне раньше было не до них, а Женька, встречая меня раньше, прятал глаза. Сейчас же я опустился в его глазах до его уровня, то есть до уровня канализации…

Всё это мелькнуло в моей голове и моё лицо скривилось, как от зубной боли.

— Извини, мам.

На бюро парткома меня пытались размазать по предметному стеклу и рассмотреть в микроскопе, как особое, вдруг открытое одноклеточное. Сначала расспрашивали про меня: Кто я? Откуда? Как дошёл до жизни такой?

Невысокая кругловатая женщина задала классический вопрос:

— Вы не любите пролетариат?

Я усмехнулся и ответил.

— Я сам — пролетариат. Как мне его не любить?

Постепенно члены бюро, выступая по очереди, распалялись. Они призывали меня к партийной честности и выдержке, ссылаясь на сложность момента.

Удивившись разворачивавшейся травле, мне пришлось напрячь свой расслабленный ум и попытаться сосредоточиться не на защите Добровольского, а себя.

Я стал отвечать на поставленные вопросы цитатами Ленина.

— Владимир Ильич требовал экономию. Он писал: «…Ценой величайшей и величайшей экономии хозяйства в нашем государстве добиться того, чтобы всякое малейшее сбережение сохранить для развития нашей крупной машинной индустрии». И как мы разовьём индустриализацию, если мы не экономим, а наоборот — воруем?