— Ну что? — рядом возник Лёха, пахнущий дорогим виски и счастьем. — Получилось?
— Это… не я.
— Это ты, дура! Та, какой ты бываешь только там, на сцене, когда забываешь про всё! Я это поймал!
И это «это» цепляло всех. Народ замирал перед фотографией. Подходили, молчали, смотрели снизу вверх, будто на икону. Я стояла рядом, в своём простом, но безупречном шёлковом платье цвета шампанского, и чувствовала себя двойником. Никто не узнавал в сияющем создании на стене артистку в скромном наряде рядом.
Пока не подошёл Он.
Я заметила его, потому что люди перед фотографией расступились сами собой. Он был высок, в костюме оттенка тёмного антрацита, который стоит как небольшая иномарка. Рубашка белоснежная, расстёгнута на две пуговицы. Руки в карманах брюк. Ему было до сорока — тридцать четыре, как я узнала позже. Он подошёл к работе. Его взгляд, холодный, серый, как сталь, скользил по изображению. Стоял так долго, что даже болтливый Лёха притих.
Потом Он обернулся, нашёл глазами Лёшу и кивком подозвал. Лёха, обычно такой балагур, вдруг стал серьёзным и почти побежал к нему.
Я отошла к бару, взяла бокал с шампанским. Слышала обрывки.
— …феноменальная работа, Алексей. Абсолютная чистота формы, — голос был низким, бархатным. Не громким, но его было слышно сквозь гул. — Кто модель?
— Подруга! Солистка Михайловского! Ариадна Ростовская, — запинаясь, выпалил Лёха.
— Представьте меня.
Лёша кивнул и повёл Его прямо ко мне. Я инстинктивно втянула живот, расправила плечи.
— Ада, знакомься, владелец галереи — Арсений Валерьевич Соколов. Арсений, моя муза — Ариадна.
Он протянул руку. Крупная ладонь, длинные пальцы, сухая, тёплая кожа, матовый платиновый браслет на запястье. Моя ладонь исчезла в его.
— Арсений, — представился Он, опуская отчество. Его серые глаза намертво зацепились за меня. Он смотрел не моргая. Прямо в лицо. Изучающе, без улыбки, но с тем же отсветом изумления. — Вы… живая? — спросил он неожиданно.
Вопрос застал врасплох.
— Врачи говорят, что да, — парировала я, забирая руку. Его пальцы разжались не сразу.
— Простите. Я имел в виду, — он кивнул на фотографию, — эту… субстанцию. Это вы? Или это то, во что вы превращаетесь, когда танцуете?
— Надеюсь, что это я, — улыбнулась я. — Иначе зачем танцевать?
— Зачем? — Он слегка наклонил голову. — Чтобы напоминать нам, прикованным к земле, что гравитация — всего лишь привычка. Вы позволите обсудить эту мысль? За ужином, например.
Прозвучало это так, будто я уже согласилась. Меня охватило раздражение от такой наглости.
— Спасибо, но мой график — это сплошная гравитация, — сказала я, сохраняя лёгкую улыбку. — Репетиции, спектакли. Спасибо за приглашение.