Княгиня, аккуратно завернув крышку, отставила на столик баночку с целебным кремом, потом, чуть скривившись, посмотрела на себя в зеркало.
Волосы поседели, глаза потухли, уголки губ опустились, а щеки, сколько их не мажь самыми дорогими кремами, все равно обвисли.
Магия вполне могла творить чудеса, но не была всесильной. Годы брали свое. Пусть и запоздав лет на тридцать.
Впрочем, будущая княгиня Заславская еще будучи подростком решила для себя, что внутреннее важнее внешнего, на что и поставила. И — выиграла, до определенного времени оставаясь для окружения хорошенькой, относительно умненькой, но вполне безобидной.
Зубы и звериную хватку она показала позже. Когда на кону оказалась пусть и не сама жизнь, но судьба — точно. И не только ее собственная, но и ее детей.
Прояви Елизавета Николаевна тогда малейшую слабину…
Подобной решительности и готовности биться до конца от женщины с тремя сыновьями на руках, младшему из которых не исполнилось и года, никто не ожидал.
Последующие годы тоже не были легкими, но все-таки без подобных смерти мужа кризисов.
И вот опять… Когда она уже почти смирилась с беспросветным будущим для рода, судьба решила вновь преподнести ей сюрприз.
— Аграфена! — не повышая голоса, позвала она.
Не служанка -наперсница, помощница в тайных делах и… внебрачная дочь ее почившего супруга, которую она забрала у матери и воспитала вместе со своими детьми. Как свою, но и не скрывая, кем та была.
Тактика сработала. Девочкой Аграфена тянулась к ней больше, чем к родной матери. Девушкой — ловила каждое слово, внутренне стремясь стать похожей. Женщиной — благодарила не только за беспечные и обеспеченные детство и юность, возможность получить хорошее образование, но и, продолжая служить той, которую фактически боготворила, завести семью и детей.
Однако эта привязанность не была односторонней. Феня, как ласково называла ее Елизавета Николаевна, стала для княгини настолько близка, что даже родные сыновья иногда высказывали ей в этом свои претензии.
— Да, матушка, — Аграфена вошла в будуар тихо, словно просочилась через едва приоткрытую дверь.
— Присядь, — кивнув ей на стоявшее в углу кресло, приказала Елизавета Николаевна.
Пока Феня шла, в отражении зеркала, смотрела на ту оценивающе.
Аграфене, как и ее младшему сыну, было пятьдесят пять. Высокая, под метр восемьдесят, но до сих пор стройная, упругая, подвижная. Чертами лица в свою мать — не красавица, но вполне миленькая, а вот глаза отца — темные, мрачные. Да и взгляд такой же — пристальный, глубокий, как раз для ее дара. Пусть и скромного, но вполне помогающего определиться в этой жизни.