— Рыбак? — переспросила я, уже не предполагая — точно зная, что это имело значение.

— Ага, — подтвердил дядька Матвей. — Рыбак. И Олежку к рыбалке приучил.

Олежка. Рыбалка. Берег реки Теша. Небольшой костерок. Заросли кустарника…

Плещется вода, набегая на песок. Плещется пойманная рыба в ведерках. Блестит чешуя на солнце. Пахнет дымом, тиной, травой. С реки тянет прохладой. От костерка — теплом.

— Дед Олежки был высоким и худым? — уточнила я, «развернув» картинку, чтобы лучше видеть одного из двоих рыбачивших мужчин.

Вопросом, зачем мне дед Олежки, если ищу самого Олежку, я не задавалась. Дару виднее, что сейчас было наиболее важным.

— Он! — на этот раз подала голос тетя Галя. — Высокий, худой, но сутулился сильно. И не только старым, всегда таким был.

— А второй?

Второго рыбака, как и деда Олежки, стоявшего в воде в высоких рыбацких сапогах, я видела словно сквозь дымку. Если что и можно определить, так рост. Средний или чуть выше.

Но я все равно смотрела, пытаясь понять, откуда возникло это неприятное ощущение — грязи, злобы, неприятия.

— Второй? — переспросил отец Андрея. Потом вдруг вскинулся. — Так это, наверное, Степаныч. Он…

Дядька Матвей вдруг замолчал. Посмотрел на меня с тем изумлением, когда тебе вдруг в голову приходит мысль, которая тебя не просто пугает — ужасает.

И ты готов от нее отмахнуться, пытаешься убедить себя, что ошибся, что все совсем не так, как тебе показалось, но… она приходит вновь и вновь, потому как объясняет все, что ты хотел знать.

— Он… — подтолкнула я дядьку Матвея к продолжению.

А сама смотрела на участок, что буквально стоял у меня перед глазами.

Дом. Небольшой, чистенький, но неуютный, словно необжитый. У стены — дровяник. Во дворе — пара яблонь, кусты смородины и малины. Но грядок нет, земля пустая.

Неподалеку от дома будка. Крепкая, основательная, на довольно большом деревянном поддоне. Рядом — металлический столб и цепь.

Словно реагируя на меня, из будки, загремев цепью, выбралась собака. Дворняга. Крупная — в ней виделась кровь алабаев, и явно недобрая.

А еще там был запах. Запах прокисшей капусты и старой гнилой картошки…

— Он — дед того, первого пропавшего мальчика, — буквально выталкивая из себя слова, произнес дядя Матвей. — А еще у него есть старый жигуль. Темно-синий. Но как же так⁈

Он, словно обвиняя, посмотрел… не на меня, на Андрея, который вместе с Игнатом тихонечко, чтобы не помешать поиску, уже минут пять, как стоял у террасы.

— Кажется, мы вовремя, — проигнорировав вопрос, Андрей поднялся по ступенькам, подошел к столу, встал рядом со мной, тут же обратив внимание на дом, в который уперся мой палец. — А еще его сын, отец погибшего два года назад мальчика, прокурор. И именно он настоял на невиновности этого самого Степаныча, когда следствие начало разрабатывать версию его причастности к смерти внука. Анна, ты уверена, что именно он увез мальчика с берега?