Ком в горле. Не от пыли. От бессильной, всесокрушающей ярости и щемящего, всепоглощающего разочарования. Все его надежды, весь смертельный риск этого ночного рейда — разбились о глухую стену предательства, совершенного в гробовой тишине, руками безликих, корпоративных палачей. Он потратил столь ценный, почти невозобновляемый ресурс — горючее, время, износ техники, силы и веру своих ребят — на гигантскую братскую могилу, где было похоронено не оружие, а сама возможность сопротивления, сама воля к борьбе. «Как в девяносто четвертом… под Грозным… — мелькнуло вдруг в голове, картина разбитой колонны, — но он тут же прогнал мысль, слишком горькую и опасную для озвучивания даже самому себе. — Только масштаб… другой. И враг… невидимый». Подполковник резко отвернулся от бездны следующего ангара, чтобы призраки прошлого не увидели тени вины в его глазах за столь бесславное, беззвучное поражение.

Подполковник на секунду, рискуя, снял противогаз, вдохнув полной грудью едкую гадость, и плюнул на оплавленный, покрытый химическим инеем пол. Плевок зашипел, растворяя пыль, оставив темное пятно. Он развернулся. Шаг за шагом, тяжело, но ровно, как на последнем параде перед отставкой, он пошел обратно к тусклой щели света, где на улицу, в холодную свободу, выбирались ребята. Пустые подсумки на поясе болтались праздно, как ненужный хлам, как бубенцы на наряде грустного шута, глупо позвякивая при каждом шаге. Шаги его ребят еще доносились приглушенным эхом по гигантскому залу, но даже этот звук обреченно тонул в этом царстве пепла не разгоревшейся войны, поглощаемый тишиной. Подполковник поймал себя на мысли, что возможно, является последним солдатом великой армии, который оставит свои следы в этом мертвом крошеве, последним, кто увидел это кладбище надежды.

Слушая скрежет подошвы по бетону, гулко отдающийся под сводами, Гроза понял страшное: враг не просто выиграл подготовку к войне; враг уничтожил само ее понятие, саму возможность классического сопротивления, оставив выживших «счастливчиков» без какой-либо адекватной возможности защитить себя, отбросив в каменный век.

Погруженный в свои мрачные мысли, он выбрался наружу, к ждущему вертолету, и забрался в кабину. Ребята молча, ссутулившись, заняли места в салоне; на молодых, осунувшихся лицах, подсвеченных тусклым светом приборов, читалась глубокая безнадежность, которую они всячески пытались спрятать за маской усталости. Подполковник запустил двигатель. Рев турбин заполнил мир, оглушительный и живой, но он не мог пробиться сквозь тот ледяной вакуум в его душе, который там образовался после посещения уничтоженного склада, не мог заглушить тишину поражения. Он взглянул в последний раз через грязное стекло кабины на гигантский саркофаг РАВ №***, тонущий в сырой, непроглядной декабрьской тьме. Теперь это был не склад. Это был памятник. Памятник тотальному предательству, масштаб которого был чудовищен. И памятник его собственному, окончательному поражению. Поражению в войне, которую даже не успели начать, которую проиграли, не сделав ни выстрела.