Я подскочил к Вольдемару уставившись на него ошарашенными глазами:
— Нет-нет-нет, братан, мы почти прилетели! Сейчас тебя подлатают, там у нас куча медсестер, которые возьмут тебя в свои заботливые женские ручки и заштопают как новенького! Не раскисай, слышишь⁈
Программист отрицательно покачал головой:
— Без меня, брат. Но, но, хочу, чтобы ты знал, будь у меня возможность успеть прикрыть тебя собой, я бы это сделал без малейших колебаний! — он слегка зажмурился и откинул голову назад. — Да ты и сам это знаешь, ты всегда это знал, — он слегка поморщился от боли, когда вертолет слегка тряхнуло, — вот почему ты отправил меня в третий рубеж… вот почему ты взял меня с собой в логово этих ублюдков… мой квест выполнен, товарищ председатель, я пожалуй отдохну немного… — его голова безвольно свисла, слегка ударившись о защитное стекло.
— Неееет!!! — заорал я и затряс за стальные плечи выживальщика, однако тот не подал никаких признаков жизни, а костюм так и продолжил стоять на месте, не обращая внимания на гибель своего владельца.
Я проглотил комок подкативший к горлу, злоба, слезы, отчаянье и беспомощность накатывали на меня волнами. Несмотря на то, что я находился в силовых доспехах, в этот момент я почувствовал себя до невозможности беззащитным. В данное мгновение я как никогда почувствовал, что у меня под ногами на самом деле нет земли. Не ощущая габаритов костюма я повернулся к Софии. Дочь профессора обняла себя руками, стараясь скрыть дрожь от рыданий. Левый, человеческий глаз девушки был полон слез, тогда как правый — имплант, продолжал смотреть на костюм выживальщика своей бесстрастной глубиной черного объектива…
Тишина внутри огромного особняка на окраине деревни была густой и даже осязаемой, как пыль на непопулярных картинах в музее, коим не нашлось места среди основных экспонатов. Это была уже не та благодушная тишина довольного, размеренного покоя, что царила здесь месяц назад, когда единственными угрозами были падающие акции или не вовремя поданное шампанское. Нынешняя тишина была выжженной, вымершей, звенящей от отсутствия жизни за толстыми, пуленепробиваемыми стеклами, за которыми теперь бродило лишь иное, искривленное инородным разумом подобие жизни, которому, казалось, было плевать на эту самую жизнь. А внутри, в этом запечатанном саркофаге былого величия, двигался одинокий призрак, поневоле присвоивший себе чужие сокровища, истинную цену которым он никогда не знал и уже не узнает.
Филин бродил по залам, где мраморные полы отражали не свет люстр (электричество капризничало, питаясь от шумящих в подвале генераторов, пожиравших последние бочки драгоценного топлива), а тусклый свет заходящего дня, пробивавшегося сквозь запыленные витражные окна. Его босые ступни мягко тонули в ворсе персидских ковров, стоивших когда-то целых состояний, а теперь просто поглощавших звук его шагов, что для него было совершенно бессмысленным. Тысячи часов тренировок научили его бесшумно ходить по любой поверхности и в любом состоянии.