Но треть знати так и не прислала ответа — кто-то внезапно заболел, кто-то срочно уехал по делам, а кто-то просто проигнорировал послания. Весть о победе маркграфа Платонова над Крамским распространилась быстрее ветра, заставляя многих задуматься о целесообразности похода против человека, способного убить Архимагистра второй ступени.

В трактирах и на рынках шептались о том, что князь Сабуров собирает армию против того, кто уничтожил уже двух Кощеев и сжёг заживо одного из сильнейших магов Содружества.

Молодые маги нервничали, пожилые — вспоминали времена Веретинского и качали головами. Как это часто бывает, кровавое безумие прежнего князя в памяти стариков стало казаться чуть ли не золотым веком — по крайней мере, тогда все знали правила игры, пусть и жестокие. Веретинский был отчасти предсказуем в своём помешательстве, а нынешний хаос с Платоновым, дуэлями и мятежами не давал понять, что случится завтра.

Владимирская знать раскололась: одни покорно собирались под знамёна из страха перед Воронцовым и Сабуровым, другие искали предлоги остаться в стороне, а третьи открыто заявляли, что не пойдут воевать за узурпатора против героя Пограничья.

Анфиса спешила к колодцу, придерживая рукой новый синий платок — подарок от Гаврилы, купленный на прошлой неделе у заезжего торговца. Октябрьский вечер опускался на Угрюм рано, фонари со светокамнями уже зажигали вдоль главных улиц, а в окнах домов теплилось янтарное свечение.

Девушка невольно улыбалась, представляя, как Гаврила уже ждёт её у колодца, нервно теребит рукав своей лучшей рубахи и репетирует, что скажет при встрече. За несколько недель их вечерних прогулок она успела изучить все его привычки — как он краснеет, когда она берёт его за руку, как старается казаться храбрее, чем есть на самом деле, как искренне радуется каждой их встрече.

Внезапно волна чужой боли ударила в висок, заставив остановиться посреди улицы. Анфиса схватилась за стену ближайшего дома, пережидая головокружение. За время работы в лечебнице она научилась различать оттенки чужих эмоций — физическая боль была острой, как укол иглы, душевная — тянущей и глубокой, как зубная боль. Сейчас её накрыло именно душевной болью, такой сильной, что перехватило дыхание.

Девушка огляделась, пытаясь определить источник. В десятке шагов от неё, прислонившись к забору у пустующего дома, сидел мальчик лет десяти. Тёмные волосы падали на глаза, худые плечи дрожали, хотя вечер был не особенно холодным. Он сжимал что-то в кулаке, прижимая руку к груди, и его эмоции били волнами — боль, растерянность, злость, отчаяние, всё перемешалось в один тугой узел.