— Иду.

Мы двинулись к подъезду.

Ход широкий, в три ступени, под козырьком из кованого чугуна. Стекла в дверях толстые, в фигурных переплетах, а на верхней ступени стоял швейцар.

Здоровенный. Плечи — что твоя дверь. Борода лопатой, расчесанная надвое. Ливрея сидела как влитая: синее сукно, золотое шитье по вороту и обшлагам, пуговицы в два ряда. На голове фуражка с галуном.

Стоял он неподвижно, будто врос, и глядел на улицу поверх голов. Ни на кого в отдельности.

Мимо прошел какой-то мелкий, в потертом пальтишке, скользнул было к дверям — швейцар даже не шевельнулся. Просто повернул голову. Глянул.

Мелкого сдуло.

Я усмехнулся про себя.

«Фейсконтроль. Вот тебе и восемьдесят восьмой год».

Мы поднялись по ступеням.

И тут я почувствовал, как швейцар оглядывает меня. Быстро, цепко, снизу вверх и обратно. Сапоги. Пальто. Трость. Лицо.

Секунда — и он все решил.

Борода склонилась. Рука в белой перчатке легла на медную ручку.

— Милости прошу, ваша милость.

Разом. Будто отрезало. Ни ора, ни толчеи, ни колоколов — тишина, тепло и мягкий полумрак.

Вестибюль встретил приглушенным светом. Ковры глотали шаги. Темное дерево панелей, зеркала в тяжелых рамах, латунь начищенная. Где-то в глубине — негромкие голоса, шелест, звяканье.

А по сторонам вдоль стен стояли служители, и вот тут я запнулся. Потому что ждал фраков. В Петербурге в приличных местах вся прислуга ходит во фраках да белых манишках — по-европейски, по-парижски. А тут… тут стояли мужики.

Здоровые, степенные, бородатые. Стояли молча, руки по швам, глядели прямо перед собой — и веяло от них не лакейством, а чем-то другим. Основательностью.

Один шагнул вперед, принял у меня пальто. Поклонился коротко, с достоинством, без всякого угодничества.

«Не половые. Не лакеи. Дворня в господском доме, вот кто. Из тех, что при барине сорок лет и барина переживут».

Дюбуа скривился.

— Мужики, — процедил он вполголоса, отдавая кашне. — В приличном месте — мужики в рубахах. Мсье, куда мы попали?

— В Москву, мсье Дюбуа. В Москву мы попали.

Он не понял. Ну и черт с ним.

Все эти голубые рубахи, все эти бороды — они тут не по бедности и не по дикости. Они тут нарочно. Как вывеска, заявление.

«Мы не Париж. Мы русский дом. Заходите, гости дорогие, тут вас накормят по-нашему, а обслужат не хуже, чем у французов. И утрутся ваши французы».

Купцы, что сюда ходят, — они этого и хотят. Им во французском ресторане неуютно: там надо помнить, какой вилкой рыбу есть, и не сморкаться в скатерть, чувствовать спиной, что половой глядит на тебя свысока. А тут — свой. Тут борода, тут рубаха, тут по-русски. Хоть и за бешеные деньги.