Все вперемешку — богатство, нищета.

Народу — тьма. И народ другой. В Петербурге на улице всяк идет по своему делу, глядя перед собой. А тут — толкаются, орут, торгуются, хохочут. Купчина в шубе, распахнутой на брюхе, распекает приказчика. Баба волочит мешок вдвое больше себя. Мальчишки-разносчики шныряют под ногами у лошадей. Нищий на паперти. Пьяный в снегу — и никому до него дела нет, переступают, идут дальше.

И над этим — колокола.

Они били отовсюду. Слева, справа, впереди, сзади. Гулкие басы и тонкие подголоски, ближние и дальние, и не разобрать, где кончается один звон и начинается другой.

Я задрал голову.

Купола. Куда ни глянь — купола. Золотые, синие в звездах, зеленые, черные. Большие, малые, кучками по пять, поодиночке. Кресты торчали над крышами, как лес.

«Сорок сороков».

— Много у вас церквей, — сказал я извозчику.

— А как же. — Борода не обернулся. — Москва, ваша милость. У нас на всякой улице по храму, а то и по два. Кто побогаче — тот себе церковь и ставит, для души. Купчина, он ведь как: полжизни ближнего обдирает, а на старости лет храм отгрохает — и вроде как расчелся с Богом.

Я хмыкнул.

«Расчелся. Ишь, как просто. Наворовал — построил — и чист».

— А в Питере вашем, сказывают, все по линеечке? — Извозчик обернулся, глянул хитро.

— По линеечке.

— То-то. — Он причмокнул лошади. — Скушно, поди.

Я лишь хмыкнул.

Сани вывернули, и я увидел стену. Сначала не понял, что это. Долго тянулась справа — высокая, зубчатая, с башнями. А потом сообразил.

Кремль.

Я подобрался, вгляделся — и обомлел.

Потому что стена была не красная.

Она была… облезлая.

Побелка, некогда покрывавшая ее, теперь сходила и отваливалась пластами, обнажая кладку. Стена стояла пятнистая, пегая, в грязно-белых потеках. Из-под известки проступал кирпич — и не тот густой, пунцовый, каким его рисуют, а теплый, оранжеватый, выгоревший, как старая черепица.

Зубцы — те самые, ласточкиными хвостами, были побелее. А башни, что вздымались над стеной, стояли темные, кирпичные.

Я смотрел и не мог отвести глаз.

Сердце царапнуло чем-то непонятным. Не то разочарованием, не то, наоборот, узнаванием.

Для меня кремль всегда был красным, что в жизни, что с картинки. А тут он другой, облупленный, чиненный-перечиненный, в потеках и копоти, и плевать ему на картинки. Стоит — потому что стоит. Стоял и будет стоять.

И тут я вспомнил.

«Килпич. Волшебный. Из клемлевской стены».

Я вгляделся пристальней — в осыпающуюся кладку, в отслоившиеся пласты, в крошево у подножия, где известь и кирпичная труха мешались со снегом.

И ухмыльнулся.

«А ведь отколупну, Яська. Ей-богу отколупну. Тут и колупать-то не надо — само сыплется».