Феофилактович моргнул. Вопрос застал его врасплох.
— Как — сколько? — Он развел руками. — Они же на всем готовом. Кров, стол, одежа. Они воспитанницы, Арсений Иванович, из наших же сирот. Что ж им платить?
— А Даша с рассвета встает, — с укоризной произнес я. — Раньше всех в приюте. Растопить, наносить, наварить. На всю ораву. И спать ложится последней, поди. Целый день без роздыху, и что она за это имеет?
Директор молчал.
— Стол и кров. Тот же, что у последнего мальца, который целыми днями баклуши бьет. Он ест — и она ест. Только он ест, потому что дитя, а она — потому что заработала. И разницы никакой.
— Арсений… — Феофилактович потер переносицу. — Так заведено. Везде так. Приютский — он на содержании, а не на жалованье. Это ж не наемная прислуга.
— Вот именно, что не наемная. Наемной хоть заплатить надо, а этой — спасибо. — Когда все глухо было, последнее дожирали. Она вызвалась сама помогать и делает до сих пор. Был уговор, что ей помогать будут. А много ли помогают? Хотя я тогда говорил, ставил в укор. Вот и пускай ей дежурные помогают, раз сами не захотели.
Директор снял пенсне, снова протер — по второму разу, хотя стекла и так блестели.
— И что вы предлагаете?
— Положить им жалованье. Небольшое. Рублей семь Даше, а девчонкам по пять. Чтоб знали — их труд не даровой, за него платят, как за всякий труд.
— Да откуда ж… — начал директор.
— Деньги найдем. — Я не дал ему договорить. — На юнкера двадцать нашлось, на девчонок не найдется? Найдется. Это не расход, Владимир Феофилактович. Это чтоб человек себя человеком чувствовал, а не мебелью при кухне. Да и не прибедняйтесь, нам хватит. Мастерская работает, лавка доход приносит. Со Старки, опять же, копеечка идет.
— Странно вы устроены, Арсений Иванович, — проговорил он тихо. — Про юнкера мне толковали — платить за то, что гордый. Теперь девчат, у вас что ни человек, то своя причина ему дать.
— У всякого своя, — сказал я. — А в общем — одна. Кто работает, тому платят. Все прочее — обман.
Директор вздохнул, придвинул лист и вывел сверху: «О содержании кухонной прислуги». Подумал, зачеркнул «прислуги», написал «девиц».
— Обсчитаю к вечеру, — сказал он. — Но, чую, вы правы. Совестно даже, что сам не додумался.
— Не казнитесь, так ведь заведено.
За дверью зашаркали, Ипатыч кого-то вел.
Дверь отворилась.
Вошел первый из дожидавшихся.
А я скосил глаза на часы, только бы не затянулось.
Глава 8
Глава 8
Вошел человек, каких в Петербурге на каждом приходе десяток. Лет тридцати. Ряса не ряса, сюртук не сюртук — что-то серое, длинное. Рукава лоснились у обшлагов, воротничок стоял криво, и видно было, что хозяин сделал это намеренно, стараясь скрыть протертость.