Хорошо сказал.

Феофилактович задал еще несколько формальных вопросов: жалованье, часы, где живет, как добираться. Кузнецов отвечал ровно, коротко. Про жалованье назвал сумму на треть ниже той, что мы держали в уме. Не торговался. Назвал — и посмотрел.

Я ждал, что директор обрадуется и согласится. Но Феофилактович был не таков. Сделал вид, что записал, покивал и попросил гостя подождать — «мы, знаете, еще встречаемся с одним-двумя кандидатами, надобно всех выслушать, для порядка».

Кузнецов кивнул.

— Понимаю. Буду ждать вашего решения.

Поклонился обоим — сначала директору, потом мне.

— Всего доброго, господа.

Взял папку, шапку и пошел к двери. У самого порога задержался и обернулся.

— Владимир Феофилактович. Ежели решите отказать — прошу, откажите скорее. У меня брат с семьей, я их стесняю. Мне важно знать, куда двинуться.

— Всенепременно, Афанасий Петрович, — заверил директор. — В понедельник у вас будет ответ.

— Благодарю. — И ушел.

Феофилактович откинулся в кресле. Впервые за утро с довольным лицом.

— Ну-с, Арсений.

— Ну-с, — хмыкнул я, повторяя за директором.

Мы посмотрели друг на друга.

— Берем, — сказал он.

— Берем, — согласился я.

— И жалованье он себе сам сбавил. Не хотел бы я его тем ронять, но… — Директор покивал.

— И не роняйте. Положите ту сумму, что держали в уме. От трех рублей не обеднеем, а он сможет от брата съехать.

Феофилактович пристально посмотрел на меня.

— Знаете что, Арсений Иванович.

— Что?

— Я вам сегодня уже говорил, что вы страшный человек. Ежели повторю сейчас — сам себя за язык буду тянуть. Так что не повторю.

— И на том спасибо, — улыбнулся я.

— Но подумаю про себя, — уточнил он спокойно.

— Думайте, Владимир Феофилактович. Это дело хозяйское.

Дверь снова стукнула. Ипатыч сунул голову.

— Владимир Феофилактович, веду?

Директор коротко выдохнул, поправил пенсне, вернулся в рабочую позу.

— Проси.

Вошел человек другого пошиба.

Под шестьдесят. Ростом невысок, плотен. Пальто хорошее, но старое. Воротничок повытерся. Пуговицы не мельхиор, а простое железо, но начищены до сияния.

Шапка тоже старая, но крепкая. В руке трость. Лицо круглое, породистое. Нос картошкой, но не мясистый — крепкий. Бакенбарды седые, стриженые, ровные. Глаза серо-голубые и внимательные.

Держится, как держатся отставные, с той особой аккуратностью, будто каждый шаг еще проверяют на устав.

— Здравствуйте, милостивые государи, — сказал ровным, немного хрипловатым голосом. — Матвей Иваныч Скарятин, титулярный советник в отставке. Позвольте побеспокоить.

Феофилактович привстал.

— Прошу, прошу, Матвей Иванович.