— Да хоть вечером, можно гимнастику поставить, мальчишки за день не набегались, дурь из них выгнать.

— А суббота с воскресеньем?

— По утрам. Языки на свежую голову.

Феофилактович покивал, обмакнул перо и записал строчку.

— Теперь о жалованье, — сказал он, не поднимая головы. — И вот тут я, Арсений, теряюсь.

— Заметили, как он сказал, «по денежным обстоятельствам»? Как будто зуб рвал.

— Заметил. — Директор вздохнул. — Оттого и спрашиваю. Сколько класть-то? Он же приходящий, не штатный. По-хорошему — рубля три-четыре в месяц.

Три-четыре. Я прикинул. Юнкер выпускного курса, когда другого дохода нет вовсе. Три рубля — это ему на сапоги новые за полгода не собрать. А сапоги у него уже просят каши

Кто он такой, я знал. Знал, что он натворит. Знал про кольцо, про голод, про детей, что складывали штабелями на Пискарёвке. Всё знал наперёд — один на всём белом свете. И вот судьба посадила его ко мне в кабинет. Нищего, гордого, двадцати одного года, когда он ещё никто и звать никак.

Можно было бы сейчас… Япридавил эту мысль. Не время и не место. Да и не изменишь ты историю, дурень, тем, что удавишь одного юнкера в тёмном переулке. На его место встанет другой, а Ленинграду от того не легче. Надо будет подумать, впереди столько лет. Авось и доживу.

А вот держать его при себе, знать вблизи, понимать, чем дышит и за что цепляется, — это дело другое. Это на годы. Мало ли, как повернётся. Врага надо знать. Особенно такого врага, которого один я на свете вижу насквозь.

Да и польза есть, чего уж. Пока он тут — с него снять можно всё, что снимается. Французский пусть азы. Гимнастика, выправка — стае не помеха. Военное дело — вот это особенно. Кто из моих обалдуев знает, что такое строй, дистанция, как читать местность? Никто. А этот знает — так пусть учит, не самому же мне им всё в голову вбивать. Так и выходит: и врага под боком держу, и пользу с него тяну. За полгода такого я и двадцати рублей не пожалею.

— Двадцать, — сказал я.

Феофилактович поднял голову. Перо застыло.

— Сколько?

— Двадцать рублей в месяц.

— Арсений. — Директор смотрел на меня поверх пенсне, как на больного. — Двадцать? Приходящему? Да штатный учитель в казенной гимназии столько не всякий берет. За четыре-то занятия?

— За четыре.

— Да за что ж такие деньги?

— За то, Владимир Феофилактович, что он их стоит.

Директор откинулся на спинку, развел руками.

— Помилуйте. Он же мальчишка еще, юнкер. До мая всего.

— Мальчишка. — Я поднялся, прошелся от стола к окну. — А вы на руки его смотрели, когда он уходил?

— На руки? — Феофилактович моргнул. — Нет. А что руки?