— Понимаю, — коротко ответил я.

Юнкер чуть расслабился. Видимо, ждал от меня сочувствия либо колкого взгляда. Не дождался ни того ни другого. Отпустило.

— Позволите еще?

— Прошу вас.

— Что именно вы преподавать намерены?

— Русскую словесность я взять не смогу.

Феофилактович тихо-тихо вздохнул.

Юнкер уловил.

— Могу объяснить, — быстро добавил он.

— Объясните.

— По-русски я говорю не так давно. Рос на шведском и немецком. Читал Пушкина только в переводе. Гоголя — в оригинале, но со словарем. Разбирать с воспитанниками грамматику родного языка… — он подбирал слово аккуратно, — было бы недобросовестно. Я споткнусь там.

Я приподнял брови.

— А что тогда сможете?

— Немецкий. Французский. Оба свободно, и говорил, и читал с детства. — Он задержался на секунду, будто прикидывая, стоит ли называть. — Шведский. Если понадобится. Финский тоже, но, полагаю, вам он ни к чему.

— Ни к чему, — согласился я.

— Гимнастику могу. Фехтование. Верховую езду — если будут лошади. — Тут по его лицу пробежала тень, потому что лошадей в приюте не было и в помине, и все трое в комнате это понимали. — Историю военного дела. Основы фортификации, если желаете.

Феофилактович поднял глаза от бумаг.

— Голубчик, а Ломоносов? Державин? Кто у нас грамматику вести будет?

— Ваш словесник, полагаю, — ровно ответил юнкер. — Я на его хлеб не претендую.

Директор моргнул.

Меня чуть не разобрало на улыбку. Юнкер только что сказал старику, что понимает: приют ищет одного словесника, а это не он. И одновременно предложил себя как второго учителя, по своим предметам. Тонко. Не унизился, не переуступил и место себе оставил.

Я устроился на стуле поудобнее.

— Сколько раз в неделю сможете приходить?

— Два раза на неделе — если удастся согласовать со внеклассными часами в училище. И в субботу и воскресенье, нас часто отпускают в увольнительные. Больше не смогу. — И потом добавил: — И только до мая. В мае сбор с обязательным присутствием. Летом производство в чин и распределение в полк. Куда именно — сейчас неизвестно, но, вероятнее всего, вне Петербурга.

Феофилактович заметно расстроился.

— Шесть с половиной месяцев, — тихо сказал директор.

— Да, — подтвердил юнкер. И тут допустил первый жест не по уставу — коротко пожал плечом. Как будто извиняясь. — Обстоятельств не изменю.

Я смотрел на него и думал.

Если я правильно понял, он будет отдаваться делу честно.

Феофилактович вздохнул еще раз.

— Ну что ж, Густав Карлович…

Я поднял руку. Коротко, неявно — только пальцем шевельнул от подлокотника. Директор осекся, глянул на меня.

— Позвольте я закончу, Владимир Феофилактович.