Старик кивнул, замолчал.

Повернулся к юнкеру.

— На словесность у нас, надеюсь, найдется человек. Есть кого ждать сегодня.

— Понимаю.

— Но два предмета от вас мы бы взяли. Французский и гимнастику. Да и насчет остального бы подумали, например, хорошо бы поучить военное дело и манеры.

Он не улыбнулся. Кивнул.

— Готов.

— Об оплате поговорим отдельно, когда обсудим программу. С вашего позволения — завтра или послезавтра. Как сможете, подходите, надо подумать, расписание составить, — развел руками директор.

— Благодарю.

— И последнее, — нахмурился Владимир Феофилактович.

Юнкер посмотрел вопросительно.

— Мальчикам нашим тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Ученики они, скажем прямо, не гимназические. С улицы. Некоторые до нас читать не умели. Понимаете, о чем я?

Он подумал секунду.

— Понимаю, — ответил медленно. — Полагаю, начинать придется с азов. И — если позволено — держать более строгую дисциплину. Согласен, — кивнул, а я глянул на его руки, они дрожали.

— И еще — если в ученике проявится способность к языкам, вы мне скажите, — продолжил Владимир Феофилактович.

— Отмечу, — сказал юнкер.

— Тогда завтра во втором часу пополудни, если удобно. Договоримся об уроках и о жалованье.

— Удобно.

Он поднялся. С тем же одергиванием сюртука, тем же коротким полупоклоном — теперь чуть увереннее. Кивнул отдельно Феофилактовичу, а потом и мне.

— Честь имею.

Развернулся ровно, без спешки, ушел к двери.

В кабинете стало тише.

Феофилактович шумно выдохнул, снял пенсне, протер стеклышки платком. Без пенсне лицо у него сделалось голое, усталое.

— Ну и что вы на это скажете?

— А что вы сами скажете? — хмыкнул я.

Он посадил пенсне обратно, поправил дужку за ухом. Помолчал, глядя на дверь, за которой только что скрылся юнкер.

— Скажу честно. — Директор понизил голос, будто Маннергейм мог еще стоять под дверью. — Как он про словесность объявил — я уж мысленно ему отказал. Думаю: батюшки, по-русски, поди, через пень-колоду, да еще до мая всего. Куда его?

— А потом?

— А потом… — Феофилактович потер переносицу. — А потом слушаю его и думаю: нет. Не тот случай, когда прогнать. Он ведь не набивался. Честно сказал, чего не может. Иной бы наврал с три короба, взялся за словесность, а через месяц осрамился и сбежал с задатком. А этот сразу: не сумею, не возьмусь. Это, знаете ли, дорогого стоит.

— Стоит, — согласился я.

Директор придвинул к себе чистый лист, обмакнул перо. Но писать не стал — держал на весу, думал.

— Расписание вот как поставить только. — Он нахмурился. — Два дня среди недели у него выходит, да суббота с воскресеньем. Четыре занятия. А на неделе-то когда, дни какие?