— Кремль, — обронил извозчик, не оборачиваясь. — Первый раз, что ль, видите?

— Первый.

— То-то смотрите. — Он усмехнулся. — Все приезжие так глядят. А после привыкают.

Никольская встретила теснотой и толчеей.

Улица узкая, зажатая меж домов, а народу — не протолкнуться. Лавки, лабазы, вывески в три яруса, одна над другой: «Чай и сахаръ», «Оптика», «Книги духовныя и свѣтскія», «Табакъ». Приказчики зазывают с порогов. Сани еле ползли, извозчик поминутно осаживал лошадь и переругивался со встречными.

— Вот и приехали, — объявил борода, натягивая вожжи. — «Славянский базар». Прошу.

Я расплатился. Дал сорок копеек вместо тридцати.

Тот глянул на монеты, потом на меня. Приподнял шапку.

— Благодарствуйте, ваша милость. Ежели что — спросите Прохора у Никольских ворот. Всякий укажет.

— Спрошу.

«Своего человека в чужом городе иметь не вредно. Даже за гривенник».

Прохор тронул и укатил, вклинившись в толчею. А мы остались на тротуаре.

Никольская гудела вокруг. Народ пер в обе стороны, задевал плечами, обтекал. Мимо протащили корзину с мороженой рыбой, следом прошмыгнул мальчишка с кипой газет, потом дорогу перегородил ломовой воз, и все встало: извозчики заорали, кто-то захохотал, кто-то помянул чью-то мать.

А над этим гамом, отгородившись каменной громадой, стоял он.

«Славянский базар».

Я запрокинул голову.

Дом лез вверх на четыре этажа. Стены под серым камнем, карнизы толщиной в бревно, лепнина по всему фасаду — гирлянды, венки, завитки.

«Купеческий вкус. Чем гуще, тем краше».

Второй этаж шел сплошным овалом широких окон — светлых, огромных, в полстены. А в простенках между окнами, глядя сверху на суету, стояли головы.

Каменные. Белые.

Я прищурился, разбирая.

Бакенбарды. Кудри. Высокий лоб, прямой взгляд. Еще один — с бородкой, строгий, будто укоряет. Еще — с крупным носом, отвернулся вбок.

Писатели.

Стоят рядком над кабаком и глядят вниз — на купцов, на извозчиков, на рыбу в корзинах.

Я стоял, задрав голову, и не мог оторваться. Что-то в этом было такое… наглое.

«Ах вы черти».

Купчина, который тут гуляет, — он же кто? Вчерашний мужик. Отец лаптем щи хлебал, а он миллионщик. И грызет его изнутри червячок: денег полно, а все одно ты не барин, ты торгаш, и всякий дворянчик с пустым карманом на тебя сверху вниз глядит.

А как вылечиться? А вот так. Прийти в дом, где над входом — Пушкин. Сесть под классиками. Выпить под классиками. И почувствовать, будто ты им ровня, будто и ты причастился к высокому.

— Мсье. — Дюбуа подергал меня за рукав. Ему на морозе стоять надоело. — Вы намерены любоваться до вечера?