Ничего хорошего. К тому же у барчука есть что взять, и я дам им повод. Пришлось стиснуть зубы.

«Не здесь. Не так».

Мирон нырнул за угол — и пропал. Сердце ухнуло.

— Тише едь, — бросил я извозчику. — Шагом. За ним держись, вон за тем, в драном.

— Барин…

— Шагом, я сказал.

Сани поползли, а я вцепился в борт, не отрывая глаз от угла. Секунда. Две.

Вынырнул. Все та же спина, все та же семенящая походка. Не спешит, не оглядывается, идет себе.

Я выдохнул.

Мысли шли рывками, обгоняя друг друга. Брать его сейчас нельзя, разорвут. А зачем брать, что мне с ним делать? В полицию тащить? Смешно. Кому он теперь нужен, этот Мирон? Так скандал опять может случиться, вспомнят — опять по Анне Францевне ударит. А этот за похлебку такого может наплести. Э нет…

Убить?

Я глянул на его спину — на драное пальтишко с чужого плеча, на ноги в обмотках, на ссутуленную серую фигуру. Он дышал с присвистом, я слышал это даже отсюда, когда мы поравнялись.

«Да его и убивать не надо. Ему тут два понедельника осталось».

Он унес приютскую кассу — больше тысячи. Плюс то, что раньше наворовал, а воровал он годами, гнида. Значит, на руках у него была не одна тысяча. Может, две. Может, три.

Слухи были, что он все спустил в карты, проигрался в пух, оттого и сбежал и прячется.

Слухи.

«А если нет?»

Я подался вперед, вглядываясь в сутулую спину.

«А если припрятал? Если у него где-то заначка, а он тут отсиживается, пережидает? Тогда какого черта он в обмотках?»

Не сходится.

«Ладно. Может, и вправду проигрался. А может, спрятал. А может, часть спустил, а часть заныкал».

И вот это меня и грызло, да и поглядеть в глаза этого урода хотелось, ой как хотелось.

Мирон свернул в переулок — узкий, темный. Извозчик придержал коня.

— Барин. Дальше не поеду. Хоть режь.

Соваться туда вот так, в пальто, с тростью — это не смелость, это идиотизм и самоубийство. Меня снимут на первом же повороте, разденут, сапоги стащат, а трость еще и в затылок вобьют, чтоб не орал.

Значит, надо иначе.

Я начал шарить взглядом по улице. Кабак. Лабаз. Ночлежка, будь она неладна. Еще лабаз.

И — вон там.

Наискосок в подвальчике над дверью болталась вывеска: криво намалеванный сапог и чей-то кафтан. Рядом, прямо у входа, громоздилась куча тряпья, перевязанная веревкой.

Старьевщик.

— Туда! — Я ткнул тростью. — Правь к лавке. Живо!

Извозчик обернулся, не понимая.

— Куда?

— К старьевщику. Прямо к дверям.

Он пожал плечами и повернул, а я уже расстегивал пальто.

— Слушай сюда, — сказал я, не глядя на него. — Заработать хочешь?

Пуговицы шли туго, я рвал их, торопясь.

— Ну… — Извозчик оглянулся и застыл. — Барин, вы чего?