Пальто я стянул и швырнул на сиденье.

— Пять рублей, — сказал я. — Отгонишь сани за два квартала, встанешь и будешь ждать. Сколько надо — столько и ждать.

— Пять⁈ — Он захлопал глазами.

— Пять. — Я взялся за сюртук. — Вещи мои сторожить будешь. Все, что тут оставлю.

Сюртук полетел следом за пальто, и обжигающий мороз ударил по телу.

Извозчик смотрел на меня, разинув рот.

— Барин… вы… вы куда собрались-то?

— Не твое дело.

Я дернул воротничок, отстегнул, бросил. Руки работали сами, а взгляд не отрывался от черной щели переулка, куда ушел Мирон.

«Только не пропади. Только не свернуть бы тебе куда».

— Теперь другое, — сказал я, стаскивая жилет. — Мелочь есть?

— Ч-чего?

— Мелочь. Медь. Копейки, пятаки. Есть?

Извозчик машинально полез за пазуху.

— Ну… есть малехо…

— Давай сюда. Всю. — Я протянул ладонь. — Считать не будем, сверху дам.

Он вытряхнул мне горсть: медяки, пара гривенников, что-то еще, — и я ссыпал все в карман штанов.

Потом сел на корточки прямо в санях и стянул сапог.

— Барин! — простонал извозчик. — Что ж вы делаете-то⁈

Я вытащил из внутреннего кармана сюртука деньги, оставил одну, а остальные свернул тугой трубкой и втолкнул в голенище, под самую подошву. Придавил, натянул сапог обратно, притопнул. Не жмет, терпимо.

Сани встали у лавки. Я выпрямился — в одной рубахе на морозе — и посмотрел на извозчика. Тот сидел белый как мел.

— Вот что, — сказал я. — Слушай внимательно, повторять не буду.

Он сглотнул.

— Ждешь в двух кварталах отсюда.

— Понял…

— Ежели я к утру не вернусь — вещи мои свезешь в «Славянский базар». Отдашь метрдотелю, скажешь — от постояльца.

Я протянул ему четвертную.

— А это тебе на оплату и помин моей души. Свечку поставишь там, выпьешь!

Извозчик уставился на бумажку, потом на меня, потом опять на бумажку.

— Барин, — прошептал он. — Барин, да что ж вы…

— Ежели вернусь — сдачу отдашь. — Я усмехнулся. — А ежели удерешь с моим добром…

Я не договорил. Просто наклонился к нему — близко, лицо в лицо — и посмотрел.

Извозчик отшатнулся.

— Из-под земли достану, — тихо сказал я. — Не поленюсь.

Он замотал головой так, что шапка съехала.

— Да куды ж я денусь-то! — выпалил он разом с обидой и страхом. — Меня ж в «Славянском базаре» всякая собака знает! Я там третий год у крыльца стою! Побегу — так меня сам швейцар и сдаст!

Я выпрямился, оглядел его. Правда ведь. Не сбежит. Такому бежать некуда — вся жизнь его на том пятачке у крыльца, там и кормится.

— Молодец, — кивнул я. — Соображаешь.

Спрыгнул на снег. Оглянулся на переулок — пусто, темно.

«Ушел. Ну, ушел — значит, догоню. Ты, Мирон Сергеевич, недалеко ушел. Тебе бежать некуда, как и ему».