Коту — как всем. А в мою миску поверх капусты легла увесистая мозговая кость с мясом.

Я взялся за ложку.

Кот покосился на мою миску, потом на Дашину спину, только хмыкнул под нос и налег на еду.

«Опять двадцать пять. Сохнет девка, слепому видно. Надо с этим что-то решать, а то доиграемся. А что решать? Ей пятнадцать, мне тоже. Помягче с ней надо, но чтоб без глупостей. По-братски».

Даша у плиты загремела ухватами и заслонкой громче, чем требовалось. Спиной ко мне, шея красная до самого платка.

Ели молча, слаженно работая ложками. Горячее падало в желудок, развязывало стянутый морозом узел под ребрами. Кость я обглодал до блеска, выбил мозг о край стола, намазал на хлеб.

— Спасибо, Даш, — обронил, поднимаясь.

Она кивнула, не оборачиваясь. Плечи чуть дрогнули.

И тут, перекрывая кухонный гомон, ударил колокол, созывая на вечернюю службу. Приют ожил, зашаркал, потек к молельне людской лавиной.

Я встал в задний ряд, привычно.

На аналое темной глыбой возвышался отец Иона. Заговорил, и поставленный баритон поплыл под сводами, доставая до последнего угла.

Служба тянулась. Малышня в передних рядах переминалась, шмыгала, косилась по сторонам. Я крестился и кланялся, где положено, — не выделяясь, но и не усердствуя сверх меры.

— … аминь.

Орава выдохнула с облегчением и хлынула к дверям — шаркая, толкаясь, спеша в тепло дортуаров.

Я двинулся было со всеми. Но короткий, властный жест приковал меня к месту.

— Арсений. Задержись.

Пришлось остановиться. Молельня пустела, гул шагов стихал за дверью. Мы остались вдвоем.

Иона сошел с возвышения, встал напротив. Не вплотную — но взгляд держал прямой, тяжелый.

— Где был? — обронил он ровно. — И где ночевал? На вечерней службе тебя не было, и на утренней тоже.

Ответил, не отводя глаз:

— У опекунши, батюшка. Анна Францевна вывела меня в свет, к князю Мещерскому. Долг перед благодетельницей — отказать не мог. После у нее задержался, там и заночевал.

Иона смотрел не мигая.

— В свет, — глухо повторил он. — На бесовские пляски.

— На раут, батюшка. Она за меня отвечает пред Богом и людьми. Я ее воспитанник.

Священник молчал.

— Гордыней от тебя тянет за версту. В воскресенье жду на исповедь.

— Буду, — коротко бросил я.

Иона отвернулся к аналою — разговор окончен.

Я вышел.

«Прицепился. Ну и черт с ним. Хоть в лицо роет, честно, не из-за угла. Уши у него в приюте свои завелись, кто-то шепчет. Но кто? Ладно, разберусь. А исповедь гори она огнем. Схожу. Не впервой».

На чердаке уже вся расселась. Кто на матрасе, кто на ящике, кто на полу, поджав ноги. Восемь пар глаз уставились на меня. Ждали.