Я поднял бровь.

Лопатин, не выдержав, влез:

— Сватаются двое. Один из Сычевых — родовитый, но… — Он махнул рукой неопределенно.

— Бедный, как церковная мышь, — закончил Корсунский. — Поручик на границу скоро поедет. У них поместье заложено в третий раз. Если так — Сычев жалованьем будет всю семью содержать.

Бровкин добавил:

— Второй из Перфильевых. Купеческого происхождения, но три года назад получил потомственное. Капитал большой, оборот сахарный. Сам не пьет, не играет, образован. Но — Перфильев.

— Отец Шахматов, — продолжил Корсунский, — год думает. Маменька — за Перфильева. Отец — за Сычева, он за породу.

— А сама?

— Сама молчит, господин Тропарев. Сидит вот так, как сейчас. На каждом приеме. Не танцует.

Я посмотрел на нее еще раз. Лицо у Маши Шахматовой было пустое.

— Сегодня, — Корсунский понизил голос, — Сычев подходил. Дважды. Один раз представился — формально, при родителях. Второй — пригласить на котильон. Отказала.

— Как?

— Сказала: «У меня нога. Не могу». — Корсунский еле сдержал усмешку. — Видели все. Сычев ушел белый.

«Видимо, ноги у всех сегодня болят. У меня тоже».

— А Перфильев?

— Перфильев еще не подходил.

Звягинцев тихо добавил:

— Бедная. И никто не спросит — а тебе самой кто?

Корсунский усмехнулся уже без тепла:

— Звягинцев, ты что, романтик? У них в первую очередь не спрашивают. Сначала отец думает. Потом маменька. Потом тетки. Потом, может быть, и девушку спросят. Но это формальность.

Я посмотрел на Машу Шахматову еще раз.

Корсунский повернулся к своим:

— Господа, мы все хотели танцевать. Но как-то…

Покосился на танцевальную площадку. Там уже выстраивались пары. Юнкер с дамой в розовом, гардемарин с барышней в голубом, второй юнкер с дамой постарше.

— Не решаемся, — добавил Корсунский. — Молодые офицеры. Юнкера. У них преимущество. А мы — кадеты, не пехотные еще даже, корпусные. Дама может счесть за оскорбление, если ее приглашает кадет, когда рядом лейтенант.

Я посмотрел на них. Пятеро парней. Все стоят. Все хотят. Никто не идет.

Сказал ровно:

— Господа. Я в этом профан, но мне дядька в детстве говорил: лучше получить отказ, чем не подойти. Отказ забывается за неделю. Не подошел — помнится всю жизнь.

Корсунский медленно повернул голову.

— Дядька, говорите.

— Дядька. Простой человек был. Но в амурных делах разбирался.

Все пятеро коротко рассмеялись. Лопатин — громче всех.

И первым решился:

— А я пойду. Прямо сейчас.

И пошел — мимо нас, к группе барышень у пальмы. Походка не сильно уверенная, но шагал.

Корсунский смотрел вслед:

— Уважаю, господин Тропарев. Вы одним советом сделали для него больше, чем я за полгода уговоров.