— Да… да, вы правы, — сказала Ольга Валериановна твердо, явно ухватившись за предложенную возможность уйти, — Григорию Ефимовичу действительно нужен отдых. Я зайду завтра.

Она повернулась к Распутину:

— Спите, Григорий Ефимович. Поправляйтесь.

Не дожидаясь ответа, Палей быстро направилась к выходу. Ее соболя легко коснулись моего рукава, когда она проходила мимо.

— Благодарю вас, юноша, — бросила она на ходу, не оборачиваясь. — Провожать не нужно.

Ольга Валериановна с гордо поднятой головой удалилась из комнаты и через секунду уже хлопнула входная дверь.

Я остался в комнате с Распутиным. Он все так же сидел на кровати, только теперь смотрел на меня с пьяной обидой.

— Ты… чего влез? Зачем… прогнал ее? Ангела моего… — пробормотал Гришка, но сил на гнев у него уже не было. Он откинулся на подушки и снова застонал, схватившись за голову.

Я молча вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Ощущение мерзости никуда не исчезло.

Один — могущественный «старец» — унижается, ползает у ног женщины, теряя последние остатки самоуважения. Другая — аристократка, ищущая его протекции, — хладнокровно этим пользуется, играя на его чувствах, готовая сбежать при первой возможности. Как-то неправильно это все.

Наутро меня разбудил не свет из мутного оконца, а низкий, протяжный стон, доносившийся из комнаты Распутина… Стон человека, которому очень, очень плохо.

— Оооох, ма-ать-перемать… голова-то, головушка… — голос был хриплым, надтреснутым.

Я сполз с тюфяка, поднялся на ноги и осторожно выглянул в коридор.

Через приоткрытую дверь комнаты виднелся Григорий Ефимович. Он сидел на краю своей кровати, сгорбившись, обхватив тяжелую голову обеими руками. Волосы его спутались, борода была всклокочена, лицо выглядело бледным, с зеленоватым оттенком. Под глазами залегли темные круги. Вид у «старца» был жалкий.

— Григорий Ефимыч, проснулись? — тихонько позвал я, входя в комнату.

Распутин вздрогнул от моего голоса и медленно, будто ему это причиняло невыносимую боль, поднял голову. Глаза его были мутными, красными от лопнувших сосудов. Он долго фокусировал на мне взгляд, словно не мог понять, кто это вообще перед ним.

— Ты… это кто ж… — прохрипел он, морщась то ли от света из окна, то ли от звуков своего же голоса.

— Ванька я, Григорий Ефимович. Ванька.

— А… Ванька… — Распутин снова поморщился, закрыв на мгновение глаза. — Голова… Голова-то как чугунный котел… трещит вся… Ох, грехи наши тяжкие…

Тут в комнату влетела Дуняша. В руках она несла большую фаянсовую кружку, от которой шел резкий запах то ли огуречного рассола, то ли кваса с какими-то травами. Жидкость в кружке выглядела крайне сомнительно. Особенно ее зеленовато-коричневый цвет.