— На, пей! Живо! — скомандовала она тоном, не терпящим возражений, поднося кружку прямо к лицу «старца». — Тяжесть прогонит! Исцелись, болящий!
Распутин скорчил гримасу, глядя на подозрительное зелье с явным отвращением, но послушно взял кружку дрожащими руками и начал пить большими, жадными глотками, давясь и отдуваясь. Уничтожив «лекарство», он шумно выдохнул и с силой потер лоб.
— Ух… отрава… но вроде полегче чуток… — Гришка снова тяжело вздохнул и обвел комнату мутным взглядом. — А скажи-ка мне, Дуняша… Как я… как я вчерась домой-то попал? Последнее, что помню — кабак этот… поганый… и господа эти…
Он замолчал, пытаясь вспомнить.
— Как попал? — Дуняша всплеснула руками, — Ванька тебя приволок! На своем горбу, можно сказать! — она ткнула в меня пальцем. — Еле живого притащил! Бледный как смерть был, и двух слов связать не мог! Опять с этими извергами своими, прости Господи, кутил до непотребства! Опять, поди, про «Сашку» да про «Мамашку» орал на весь кабак, что они тебе во всем потакают, да что денег у тебя куры не клюют! Ты ж как глаза свои зальешь, так одно по одному хвалишься. Стыдоба!
Распутин при этих словах Дуняши заметно побледнел еще сильнее. Он съежился, словно от удара.
— Я… что говорил? Про… про Них? Опять? — в голосе его прозвучал неподдельный страх.
— Да все то же, что и всегда, как напьешься до поросячьего визга! А то будто в первый раз такое. — не унималась Дуняша, но уже чуть тише, скорее с горечью, чем со злостью. — Что царица тебе все дозволяет, что слова твоего боятся, что без тебя шагу ступить не могут… Ох, Григорий Ефимович, доболтаешься ты когда-нибудь! Язык твой — враг твой!
Гришка закрыл лицо руками, плечи его опустились.
— Грех… Ох, грех-то какой… Искушение… Бес попутал… Господи, прости меня, грешного… — бормотал он сквозь пальцы.
Потом «старец» медленно опустил руки и посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. В его помутневших глазах мелькнуло что-то похожее на ясность.
— Спасибо, Ванька, — сказал он тихо, но твердо. — Вот уж спасибо тебе… Выручил. Спас от позора, можно сказать.
Я пожал плечами, чувствуя себя неловко под его пристальным взглядом.
— Да ладно, Григорий Ефимович… Чего уж там…
— Нет, нет, ты послушай… Серьезно, — Распутин чуть подался вперед, морщась от резкого движения. — Знаю я этих… господ. Они же как пьявки. В уши льстят, вино подливают, а сами только и ждут, как бы кусок урвать пожирнее, да через меня к Их Величествам поближе подобраться, милостей выпросить. — Он тяжело вздохнул. — А я… я слаб бываю, Ванька. Падок на лесть, на вино… Не могу отказать порой. Дурак, что поделаешь… Ирод окаянный, как Дуняша говорит…