— Денег… ик … денег хватит на всех! Мало будет — еще попросим! Сама… ик … Сашка даст! Ей для… для друга сердечного… ничего не жалко! Поняли⁈ Царица — она баба добрая… коли подход знать!

«Сашка»… Я сначала не понял, о ком идет речь, а когда сообразил, едва не выматерился вслух. Он назвал так императрицу Александру Федоровну. И-ди-от… Ну как ещё назвать⁈

Запросто, по-свойски, с пьяной фамильярностью выкрикивать в кабаке свои не очень умные мысли об Императрице — такая себе идея. Уж тем более, называть ее Сашкой.

Я замер, наблюдая эту неприятную сцену и заодно соображая, как лучше поступить.

Вот он, Распутин, во всей красе — мужик, дорвавшийся до власти и денег, теряющий голову от вина и собственного влияния, способный на опасную болтовню. И мне нужно было как-то вытащить его из этого вертепа, пока он не наговорил или не натворил чего-то действительно непоправимого. Задание Дуняши внезапно показалось гораздо сложнее, чем казалось изначально.

Я смотрел на этот пьяный шабаш, и во мне боролись два противоречивых чувства. С одной стороны — омерзение, с другой — холодный расчет.

Омерзение, само собой, вызывал Гришка. Я все понимаю, человек, выросший на краю света, в деревне, оказался почти на самой вершине. Ясное дело, ему крышу подрывает, особенно по пьяни. Но даже при понимании ситуации, вот эти дешевые понты Распутина со стороны смотрелись отвратительно.

Холодный расчёт касался непосредственно меня и моего будущего, которое, как ни крути, связано с этим, прости Господи, «старцем».

В любом случае, ситуация вырисовывалась непростая.

Подойти и сказать «Пойдемте домой» этому буйствующему, потерявшему человеческий облик мужику? Бесполезно. Тем более его собутыльники, холеные господа, явно были заинтересованы в продолжении банкета и уж точно не собирались отпускать «святого старца», пока он был готов платить и болтать лишнее.

Однако выбора у меня не было. Оставить Гришку здесь — значило позволить ему натворить еще больше глупостей, которые могли бы рикошетом ударить и по моим планам. Собравшись с духом, я начал протискиваться к их столу. С пьяными людьми вообще сложно о чем-то договориться, а с теми, кто вошёл в раж, практически невозможно.

— Отец Григорий, — Оказавшись возле Распутина, я постарался перекричать шум, поэтому мне приходилось буквально не разговаривать, а орать. — Пора домой. Поздно уже, Дуняша волнуется очень.

Распутин повернулся, уставившись на меня мутным, расфокусированным взглядом. Узнал ли? Кажется, нет.

— А? Чего тебе? — промычал Григорий.

Ясно. И правда не узнал. Принял меня за какого-то левого человека.