Не дожидаясь, пока Прошка окончательно придет в себя, переварит информацию или сможет позвать на помощь, я резко развернулся и почти бегом рванул прочь из этого проклятого двора, обратно к спасительному Английскому проспекту, к дому Распутина.

Сердце бешено колотилось прямо в ребра, в ушах стоял шум, руки слегка подрагивали после этой идиотской, но, видимо, неизбежной стычки. При этом, сквозь страх и отвращение пробивалось темное, злое удовлетворение победителя. Я выжил. И я заставил Прошку меня бояться.

Вернулся в квартиру как раз к тому моменту, когда Дуняша выпроводила последних заплаканных, но явно просветленных визитерш. Я быстро проскользнул в свой чулан, стараясь не попадаться никому на глаза. Рожа у меня и до этого была разбита, поэтому сильного контраста между тем, какой она выглядела на момент ухода и какой стала на момент возвращения, не наблюдалось. А вот тужурка запачкалась, это да. Следы крови и грязи надо будет как-то оттереть.

В комнатах все еще стоял тяжелый, душный запах ладана, смешанный с остатками дорогих, сладковатых духов. Вот именно сейчас мне все эти ароматы показались давящими, тяжелыми. Аж в затылке заломило. Хотя, возможно, это было лишь последствие драки.

Скинув тужурку, я аккуратно положил ее в угол и тихонечко пробрался в кухню, к рукомойнику, чтоб более-менее привести физиономию в порядок.

Быстренько умылся, оттер следы драки со штанов, которым тоже досталось, и двинулся по коридору в поисках Распутина. Хотел проявить энтузиазм, поинтересоваться, не нужно ли ему что-нибудь?

Гришка сидел в своем любимом кресле у окна, выглядел вымотанным, осунувшимся, но глаза его горели странным, лихорадочным огнем.

Он поднял голову и тяжело посмотрел на меня, когда я, стараясь выглядеть как можно бодрее, вошел в комнату.

— Отец Григорий, может помощь моя требуется? Работу какую, может, нужно сделать?

Дуняша, убирающая со стола остатки чаепития, зыркнула в мою сторону раздраженным взглядом. Тётке явно не понравилось предложение о помощи, она приняла его на личный счет. Типа, кто-то усомнился, что у нее хватит сил у ума справиться со столь простой задачей, как уборка со стола чашек и тарелок.

Распутин смотрел на меня молча около минуты. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Не злым, нет, но… проникающим куда-то глубоко внутрь моей персоны, словно он пытался разглядеть там что-то, известное только ему. Гришка наверняка заметил и кровь на моем лице, и испачканную одежду, и взъерошенный вид.

— А, вернулся, Иван… — тихо, почти шепотом сказал он. Голос его звучал хрипло и устало. Потом снова помолчал, глядя куда-то сквозь меня, и добавил с глубоким вздохом: — Тяжело с людьми, Ваня… Ох, тяжело.