Я замер, не зная, как реагировать. На разговоры по душам расчета не было.

Распутин перевел взгляд с моей физиономии на окно, и в его глазах мелькнула бесконечная обречённость, смешанная с чем-то еще — то ли со знанием из разряда «мы все умрем», то ли с вселенской скорбью.

— Каждый со своей бедою идёт, со своей болью, со своей гнильцой внутри… — продолжал Гришка тихим, ровным голосом. — Думают, я им всем помогу, все грехи отмолю, а сами палец о палец ударить не хотят, чтобы душу свою хоть малость очистить. Просят, требуют… А давать — не умеют. Ни любви, ни прощения.

Он снова вздохнул, потер ладонью лоб, словно стирая невидимую грязь, или пытаясь привести мысли в порядок.

— Я вот помню… еще мальцом был в Покровском… Мать померла рано. Отец… хороший мужик был, работящий, да только слабый к рюмке оказался. Запил горькую после смерти матушки. Пил, пока все хозяйство не спустил, все, что от дедов нам осталось… Чуть по миру не пошли. Натерпелся я тогда…

Он замолчал, снова уставившись в окно, на серые питерские крыши под хмурым небом. Я стоял, не шевелясь. Очевидно, будет еще продолжение. Даже Дуняша с чашками в руках выскользнула из комнаты настолько тихо, что ее ухода не заметили ни я, ни Распутин.

— И злоба людская… Ох, насмотрелся я ее с самого детства. — Снова заговорил он. — Зависть черная, клевета… Чуть поднимешься из грязи — так и норовят обратно втоптать, камнями закидать, грязью облить. Сильный ты, али слабый — все одно им. Лишь бы куснуть побольнее, унизить.

Гришка вдруг резко повернул голову и вперился в меня своим пронзительным взглядом, от которого, честное слово, реально становится не по себе.

— Ты вот… тоже, видать, хлебнул этого лиха? По глазам вижу — битый. Не телом только, так душой.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок от слов. Этот человек замечает гораздо больше, чем показывает. Или делает вид, что замечает…

Я не знал, что сказать, а потому лишь неопределенно кивнул, стараясь скрыть внутреннее напряжение:

— Бывало, отец Григорий… Всякое бывало.

Он хмыкнул, но взгляд его чуть смягчился, словно Гришка увидел во мне нечто знакомое, понятное ему. Узнал родственную душу, битую жизнью, возможно.

— Ну, иди… Отдыхай. — Распутин махнул рукой. — Силы береги, Ванька. Они тебе еще понадобятся. Ох, понадобятся…

Я кивнул и направился к выходу из комнаты. При этом, чувствовал его тяжелый взгляд спиной, пока не переступил порог.

И что это за разговоры, интересно мне? Слова Распутина были похожи и на исповедь и на проверку одновременно. Он приоткрыл свою человеческую сторону, свою боль и усталость, и одновременно — прощупывал меня, смотрел мою реакцию.