Рынок на Сенной встретил меня оглушительным гомоном, толчеей. Народу было много. Настолько много, что я даже удивился.

Лавку купца Мефодьева пришлось поискать. Нужную мне вывеску обнаружил только после непродолжительного скитания в толчее покупателей.

Я открыл дверь, проскользнул внутрь и подошел к прилавку, заваленному кругами вощёной бумаги и деревянными мисками. За спиной у продавщицы стояли полки, с чаем, сахаром и прочей бакалейной ерундой.

Торговка, пухлая женщина с землистым лицом и потрескавшимися губами, сидела на табурете, лениво обмахиваясь сомнительного вида фартуком. Основная сомнительность заключалась в его чистоте. Когда-то давно он был белым, но сейчас больше напоминал серость, по которой наляпали жирных пятен.

— Масла полфунта, — сказал я, стараясь не вдыхать резкий запах прогорклого жира, исходивший от одежды торговки. — Потом еще чаю четверть фунта и сахара фунт.

Тетка, кряхтя, поднялась с табурета и полезла на полки за бакалеей. Затем наклонилась, достала из-под прилавка большой круг масла, завернутый в промасленную бумагу, развернула его, отхватила ножом кусок и шлепнула его на весы. Стрелка дрогнула, остановившись чуть ниже отметки.

— Сойдет и так, — буркнула она, не глядя, попутно отрывая кусок бумаги для упаковки.

— Дайте по весу, — я ткнул пальцем в недовес. — Или скиньте копейку.

Тетка выразительно хмыкнула, намекая тем самым, что именно она думает по поводу всяких стоумовых покупателей, но добавила крохотный кусочек. Потом, причмокивая похожими на вареники губами, завернула покупку, а я тем временем разглядывал ее руки — пальцы, покрытые застарелыми желтыми пятнами, будто пропитанные маслом насквозь.

Мда уж… А ведь антибиотиков еще нет. Вот так траванешься, не дай бог, из-за отсутствия санитарии, двинешь кони на ровном месте.

— Тридцать копеек, — протянула она сверток. — Чай и сахар сразу по весу упакованы, вот цена. За них отдельно платить.

Я отсчитал монеты, сложив в голове стоимость масла и остальных продуктов, но, передавая деньги, «случайно» уронил одну монетку через прилавок.

Пока тетка наклонялась, чтобы поднять, быстро сунул несколько копеек из ее медяков, лежащих на прилавке, в карман. Они мне, конечно, не сказать, чтоб очень были нужны, но во-первых, хотелось наказать вредную бабу, а во-вторых, во всех случаях, где можно что-то украсть, во мне прямо начинался нестерпимый зуд. Такое чувство, что настоящий Ванька-воришка брал бразды правления в свои руки.

— Сдачи не надо, — сказал я сладким голосом, когда она выпрямилась.

Тётка кивнула, даже не проверив мелочёвку, лежащую на прилавке, и я, сунув сверток с маслом, чай и сахар в корзину, поспешил прочь, чувствуя, как в груди разливается знакомое тепло из-за удачно сложившейся махинации.