Звонко ударил гонг.
Трибуны разразились громкими криками.
О чём они там вопили, я не прислушивался. Сразу же после гонга меня подтащили к выходу на большую арену и принялись расклёпывать кандалы. Как только последняя цепь упала на землю, в мою спину уткнулись несколько копий и подтолкнули вперёд, к «заботливо» приоткрытой решётке. Едва я переступил границу между загонами, её тут же захлопнули, а зрители завопили ещё сильнее. Причину их возбуждения я обнаружил, когда огляделся.
На противоположном конце арены имелся точно такой же загончик, как тот, из которого меня вытолкали. И там точно так же суетились охранники с копьями. Вот только выталкивали они… или, скорей, выгоняли оттуда не человека…
Зону ристалища огласил грозный рык. Огромный зверь — метра четыре в длину и до полутора в холке — выпрыгнул на арену. С парочки выступающих из пасти клыков стекала слюна. Лобастая голова поворачивалась то влево, то вправо, длинный хвост нервно бил по песку, взметая его, словно пыль.
Зверь был красив. Той красотой, что присуща всякому хищнику семейства кошачьих.
Внешне он походил на доисторического саблезубого тигра, вот только шкуру имел не «привычную» полосатую, а… плавно меняющую расцветку в зависимости от того, как на неё падает свет. Почти как у хамелеона, когда тот сливается с местностью.
На шее у кототигра поблёскивал серебристый ошейник…
Будто не обращая внимания от замершего в дальнем углу человека, он мягко прошёлся вдоль ограждающей арену решётки, несколько раз рыкнул на вопящих снаружи зрителей, дважды припал к земле, трижды сжался в комок и как-то совсем незаметно вдруг оказался шагах в десяти от меня. Один хороший прыжок, и я не успею даже «Мама!» сказать…
Зверь медленно развернулся. В его жёлтых глазах отражались жёлтый песок арены и сотни боёв не на жизнь, а на смерть…
Мы мерялись взглядами лишь пару ударов сердца, но этого, как ни странно, хватило, чтобы понять: умений, полученных на хуторе Алмы, я не потерял.
Не сумевший помочь хозяйке Бузу́н, но помогший мне отомстить за неё, собаки в Больших Лисавах, признавшие меня вожаком, смирняшка Байта, на которой мы с Рейной держали путь в Пустоград, любитель чёрствого хлебушка Мыш, ставший мне другом на каторге в Драконьем урочище…
Собаки, лошади, кошки, мелкие грызуны… со всеми я, так или иначе, находил общий язык. Понимал их мысли, а с некоторыми мог даже общаться. Но ещё никогда у меня не получалось общаться так, как с этим тигрокотом…
Этот — владел настоящей магией. Реальной, а вовсе не той «кошачьей», с девятью жизнями и прочей белибердой, про которую пишут в мистических книгах.