Дверь в камеру вновь заскрипела.
Сперва внутрь втёк горбун, а следом вплыла ещё одна жрица. Когда она подошла к «столешнице», я смог определить цвет её маски — чёрная.
— Очнулся? — взглянула она на Адилу.
— Да, госпожа, — поклонилась та. — Желаете допросить?
— Допросить? Зачем? — пожала Дамира плечами. — Его вина всем известна. Приговор вынесен… Даже два. И оба, — она усмехнулась, — смертные.
— Второй-то… за что? — разлепил я губы.
— Это животное ещё говорит? — делано удивилась Верховная, взглянув на «цыганку». — Я полагала, язык ты ему уже вырвала.
— Пока ещё нет, но если великая пожелает…
— Не сейчас, — поморщилась «чёрная». — Вырвешь потом, когда будешь готовить его для казни.
— Как прикажете, госпожа, — опять поклонилась Адила.
Дамира кивнула и повернулась ко мне:
— Хочешь узнать, за какие заслуги тебе вынесли ещё один приговор?
— Да, — прохрипел я с усилием.
На шею давила металлическая скоба, и говорить, а также дышать было, действительно, трудно.
— Ты что, не помнишь? — шевельнула бровью Верховная.
— Нет.
Жрицы переглянулись.
— Ты осквернил священного зверя, — сообщила «цыганка».
— А зверь убил королеву, — продолжила «чёрная».
— А что… со зверем? — я просто не мог не спросить.
— Его тоже… пришлось уничтожить, — дёрнула щекой вторая в Ларанте. — И это тоже на твоей совести, мерзкий мольфар.
— Я… не мольфар, — прошептал я чуть слышно, но Дамира меня уже не слушала.
— Готовь его к казни, — приказала она экзекуторше. — Если хочешь, можешь пытать его, можешь немножко резать, но только к утру он должен выглядеть абсолютно здоровым. Понятно?
— Понятно, моя госпожа, — в третий раз поклонилась Адила.
— Я повторяю. Абсолютно здоровым, — уже выходя из камеры, повторила Дамира.
Когда дверь захлопнулась, экзекуторша развернулась и требовательно протянула руку к стоящему рядом помощнику:
— Нож!
Горбун молча вложил ей в ладонь кривоватый клинок, похожий на непальский кукри́.
— Приступим, пожалуй, — «цыганка» перехватила оружие поудобнее и шагнула к «столешнице»…
Острое лезвие дважды, будто примериваясь, просвистело у меня перед носом… сначала налево, потом направо… но шкурку, хвала небесам, не попортило…
— Боишься? — прищурилась экзекуторша. — Я вижу. Боишься. И это правильно. Глазики я б тебе выколола с удовольствием, да только Дамира рассердится. До утра их не восстановишь, а на казни ты должен быть свеженьким, как огурчик, ха-ха…
В ответ я сглотнул и поёрзал. На шею давил метал, взмокшая от пота спина прилипала к камню, удерживаемые скобами руки и ноги от неподвижности теряли чувствительность. На пыточном «ложе» я лежал полностью обнажённый. Но, что любопытно, никакого смущения не испытывал. Ни перед Верховной жрицей, ни перед «цыганкой». Женщин я в них не видел. Они выглядели для меня абсолютно бесполыми существами.