Вон, звучный заголовок, озаглавленный «Победа русского патриота над поляками!». А что, разве поляки опять бунтуют? А, вот в чем дело! Репортер пишет, что в Большом театре, во время представления оперы господина Глинки «Жизнь за царя», произошел забавный инцидент. В конце четвертого акта, когда интервенты набрасываются на Ивана Сусанина, намереваясь его убить, публика закричала: «Поляки — вон!», артист, исполнявший роль великого патриота, поддавшись на крики, оказал решительное сопротивление и сам принялся бить хористов, изображавших польских воинов. Так как певец оказался физически очень сильным, то скоро ближние к нему «поляки» оказались повержены, а остальные хористы, не желая вступать в драку, улеглись на сцену, изобразив убитых. В конце оперы Иван Сусанин, под аплодисменты публики, торжественно ушел со сцены.

Публика на «бис» потребовала не повторения арии, а сцену, где Сусанин избивает захватчиков.

Зачитавшись, не заметил, что дворецкий стоит в дверях и терпеливо ждет.

— Что там с барином?

— Барин сказали-с, что они вас сегодня не примут-с, очень заняты. Завтра приходите.

Ничего себе заявочки! Он, видите ли, очень занят. Понимаю, если бы я явился без предупреждения, а он в это время вершил дела государственной важности. Ладно, пусть проводил совещание очередного комитета.

— Голубчик, передай барину еще разок — в приемной у него судебный следователь, с которым имелась предварительная договоренность. И следователь может очень расстроиться. А еще плюнуть, что барин целый предводитель дворянства и доставить его на допрос силой. У меня в санях городовой сидит, вмиг доставит.

Городовой и на самом деле сидит, только он в качестве кучера. И доставлять силой Предводителя дворянства — не моветон, а моветонище. Понимаю, если бы Сомов был подозреваемым, а он пока пребывает в неясном статусе. Даже я, при всем моем незнании здешних нравов и традиций, понимаю, что наносить оскорбление «главному дворянину» уезда — чревато.

— Ваше благородие, простите великодушно, но не может вас барин принять. Болен он… Он, понимаете ли, все праздники болел-с.

Дворецкий на секунду потерял английскую флегматичность, а во взгляде читалось, чем барин болен. Что ж, «русская болезнь», причина, по нашим меркам, вполне уважительная.

— Ладненько, — хмыкнул я. Вытащив из папки бланк, принялся выписывать повестку. — Это передашь барину. Чтобы он завтра, как штык, в десять часов был в Окружном суде. Иначе большой скандал будет. Неуважение к законам империи.

— Ваше высокоблагородие, — взмолился дворецкий, повысив меня в чине. — Не сможет Николай Сергеевич завтра приехать. Завтра он еще болеть станет. Вот, послезавтра, в баньке попарится, тогда и прибудет.